Амстердам

Найти прекрасней – тщетные попытки!
К восторгу всех мастей господ и дам,
Гигантским ожерелием в три нитки
Прибит волной на сушу Амстердам.

Так, кальвинистским следуя канонам
Алмаза, приглушенного углём,
Он светом с низким северным уклоном,
В каналах отражаясь, освещён.

И близоруко щурясь зимним оком,
Чтобы успеть ему до темноты,
На тот канал, что лёг юго-востоком,
Нанизывает группками мосты.

Инна Дождь

О, а я об Ижевске хочу выложить:

На пруду Ижевском
На пруду Ижевском
сотворилось чудо:
осень в нем до блеска
моет изумруды.

Сосны, пихты, ели
к берегу сбежались,
в голубой купели
шумно расплескались.

Красные рябины,
не боясь сорваться,
гнут с обрыва спины,
в зеркало глядятся.

Радуя природу,
пышные березы
уронили в воду
золотые косы.

Звонкие осины
с ветерком играют,
рыжей паутиной
кручи обвивают.

Берега крутые
чистят неба донце.
Волны озорные
обнимают солнце.

С неба в такт с их плеском
льется в сердце просинь…
На пруду Ижевском -
золотая осень.

Это песня, и в ней про много городов

СРЕДНЕВЕКОВЫЙ ГОРОД

Средневековый город спит.
Дрожит натруженный гранит.
И ночь молчание хранит
Под страхом смерти.
Средневековый город спит.
Унылый тусклый колорит
Вам что-то эхом повторит -
Ему не верьте.

В библиотеках спят тома,
От бочек пухнут закрома,
И сходят гении с ума
В ночном дозоре.
И, усреднив, равняет тьма
Мосты, канавы и дома,
И Капитолий, и тюрьма -
В одном узоре.

Спит средневековый город Краков.
Тихо. Тихо. Тихо. Тишь и тишина!
В лужах - отраженье звёздных знаков.
Полная Луна...

Ах, эти средние века,
Где одинаково горька
Судьба партера и райка,
Вора и принца,
Где весь расчёт - на дурака,
Где звёзды смотрят свысока
И ни о чём наверняка
Не сговориться.

Мощеных улиц мишура,
Крученых лестниц баккара,
И небо в сером, и сыра
Его закваска.
Средневековое вчера -
Невыносимая пора!
Здесь всё как будто бы игра -
Не жизнь, не сказка.

Спит средневековый город Вена.
Тихо. Тихо. Тихо. Тише, тишина.
Улицы его чисты, как пена.
Полная Луна...

А завтра будет новый день,
Тяжелый день, ужасный день -
И самый мудрый из людей
Узнать не в праве,
Кому какой предъявит фант
Страстей и судеб фолиант -
Упавший с неба бриллиант
В земной оправе?

И вечность дальше потечёт,
А многоточие - не в счёт,
На что ей сдался пустячок
В конце абзаца!
Не дай вам бог, не дай вам черт,
Не дай вам кто-нибудь еще
На этом месте в это время
Оказаться...

Спит средневековый город Бремен.
Тихо. Тихо. Тихо. Тише, тишина!
Тенью на камнях застыло время.
Полная Луна...

© К. Арбенин и "Зимовье Зверей", 1992

позволю себе не цитировать известную песенку (ориг.назв."Город" (/Золотой")). хоть и чиста по теме. Есть интер.статья, расследующая авторство музыки/ слов. Позволю себе её тоже не цитировать. Только резюме (если кто ещё не зн):
" Автор слов – Анри (Андрей) Волохонский. Слова написаны в ноябре 1972 г. на услышанную с пластинки музыку. Навеяны атмосферой в мастерской Б. Аксельрода.
Автор музыки – Владимир Вавилов. Музыка написана примерно в 1967-68 гг. Более точно – определить не удалось.
Первый исполнитель – Алексей Хвостенко. Все остальные варианты исполнения генетически восходят к его, хвостенковскому, и генерируются по нехитрой формуле «услышал – и сыграл по-своему». Так что АХ имел право на фразу, которую проговаривал как-то скороговоркой: «наша с Андрюшей Волохонским песня». "

Ищите (если кому инт) по автору статьи (Зеэв Гейзель, "История одной Песни") и вышеуказанным героям.

А может, её сюда выложить, статью? В своё время она наделала даже некоторый шум, но то было пару лет назад. А статья интересная.

А вот стихи. Про город, про который здесь ещё не было. Я пролистала всю тему. Желаю сказать - хорошая у нас получилась антология! Спасибо всем участвующим.

Каргополочка

Полоскала каргополочка белье.
Стыли руки на морозе у нее.
В полынье вода - не чай,
Припевала невзначай,
Чуть слетала песня та,
Паром таяла у рта.

На Онеге белый снег да белый лед.
Над Онегой белый дым из труб идет.
Дым идет белей белья
Изо всякого жилья,
Изо всякой мастерской
Прямо в небо день-деньской.

Город Каргополь, ах, город невелик!
Да забыть его мне сердце не велит.
Может, он и мал слегка,
Да Онега велика,
Да не меряны леса,
Да без края небеса.

Так и вижу на Онеге белый лед.
Так и слышу: каргополочка поет.
Пусть мороз лютует зло.
Все равно у нас тепло.
Грел бы душу лад да труд,
Шел бы дым из наших труб.

© Д. Сухарев

ммм..м-м Фикус, вы правда считаете, что стоит выкладывать здесь столь объёмный текст? Там полно ссылок, есть картинки, форматирование и иврит, - что-то здесь запрещено, что-то может не перенестись. Если настаиваете, - сделаю, а пока ещё раз ключевые слова:

Зеэв Гейзель «История одной песни» «Исрабард» «Город золотой» Ануар Будагов Гребенщиков Хвостенко Йехуда Ха-Леви Франческо ди Милано Волохонский «Канцона и танец» Владимир Вавилов

Гугл не далее как по 3й ссылке выведет пытливого юзера к искомой цели.
1я часть - игра буквами и словами в инете главный результ которой - инет бессилен. Зато 2я часть, - люди, уже не отпускает. Тем паче, что муз.источник известен многим.

девицы пусть пропустят...

...
Ехал Федор Достоевский
По дороге столбовой.
А потом свернул на Невский.
Вдруг навстречу Лев Толстой.
— А куда спешишь ты, Федя,
Мимо ресторан-Медведя,
Быстро едя, быстро едя,
Горяча коня кнутом?
— Я спешу в игорный дом.
— Ну а я конец недели
Провести хочу в борделе.

Уфлянд

как-то упустили из виду:


Александр Вертинский

ТАНГО "МАГНОЛИЯ"

В бананово-лимонном Сингапуре, в бури,
Когда поет и плачет океан
И гонит в ослепительной лазури
Птиц дальний караван...
В бананово-лимонном Сингапуре, в бури,
Когда у Вас на сердце тишина,
Вы, брови темно-синие нахмурив,
Тоскуете одна.

И нежно вспоминая
Иное небо мая,
Слова мои, и ласки, и меня,
Вы плачете, Иветта,
Что наша песня спета,
А сердце не согрето
Без любви огня.

И, сладко замирая
От криков попугая,
Как дикая магнолия в цвету,
Вы плачете, Иветта,
Что песня не допета,
Что лето - где-то -
Унеслось в мечту!

В опаловом и лунном Сингапуре, в бури,
Когда под ветром ломится банан,
Вы грезите всю ночь на желтой шкуре
Под вопли обезьян.
В бананово-лимонном Сингапуре, в бури,
Запястьями и кольцами звеня,
Магнолия тропической лазури,
Вы любите меня.

1931


ну, не совсем о городе, конечно, но так красиво...

ну и чиста в тему:


Танго "Рио"
Слова Ким Ю. Музыка Гладков Ген.

Молчите, молчите, прошу, не надо слов
Поверьте бродяге и поэту
На свете есть город моих счастливых снов
Не говорите,
' что его нету.

Он знойный, он стройный, он жгучий брюнет,
Там солнце и музыка повсюду
Там все есть для счастья, меня там только нет
Так это значит, что я там буду.

Припев:
О, Рио-Рио, рокот прилива
Шум прибоя, южный размах.
О, Рио-Рио, сколько порыва
Сколько зноя в чеpных очах.
О, Рио-Рио, о, Рио-Рио,
О, Рио-
' -де-Жанейро
О, Рио-Рио, о, мама мия
Потерпи, и я прибуду на днях.

Не скрою, быть может я слишком доверял
Рекламным картинкам с журналов
Быть может обманчив мой хрупкий идеал
Но это свойство всех идеалов.

Кто верит в Аллаха, кто строит рай замной,
Пожалуйста, разве я мешаю
Я верю в кружочек на карте мировой
И вас с собою не приглашаю.

Припев.

Есть в России город Луга
Петербургского округа;
Хуже не было б сего
Городишки на примете,
Если б не было на свете
Новоржева моего.

АСПушкин1817

ОСЕНЬ В ЛЕНИНГРАДЕ(80-е гг.)


Ане, на прощанье

и — как ветер ее сентябрьский ни полоскай —
реке напрягающейся, но все еще плоской
чаечка светлая под Петропавловской
темной отольется полоской

и — как их октябрьский дождик ни полощи —
на крыше мечети в ее голубом завороченном желобе
горлышком потускнеют от спеси и немощи
полумертвые голуби

и — будут деревья сверкающей пыли полны
что полки уходящие в небо натопали
одни только будто из жести синеющей выпилены
будут тополи

и — трещать будет весело и в ноябре еще им
тополям — крылушком кратко стригущим
воробей на бреющем
над «Стерегущим»

© Олег Юрьев

4, RUE REGNARD
V.S.

Здрасте стены, впитавшие стоны страсти,
кашель, русское "бля" из прокуренной пасти!
Посидим рядком
с этим милым жильем, года два неметенным,
где все кажется сглажено монотонным
тяжким голосом Музы, как многотонным
паровым катком.

Человек, поживший в такой квартире,
из нее выходит на все четыре,
не глядит назад,
но потом сворачивает налево,
поелику велела одна королева,
в Люксембургский сад.

А пока в Одеоне Пьеро с Труффальдино
чепушат, запыленная зеркала льдина
отражает сблизи
круглобокий диван, - приподнявшись на ластах,
он чего-то вычитывает в щелястых
жалюзи.

Здрасте строфы ставень, сведенные вместе,
параллельная светопись с солнцем в подтексте,
в ней пылинок дрожь.
Как им вольно вращаться, взлетать, кувыркаться!
Но потом начинает смеркаться, смеркаться,
и уже не прочтешь.

4 июня 1997
Париж
Лосев

ГОРОД

Ты твердишь: "Я уеду в другую страну, за другие моря.
После этой дыры что угодно покажется раем.
Как ни бьюсь, здесь я вечно судьбой обираем.
Похоронено сердце мое в этом месте пустом.
Сколько можно глушить свой рассудок, откладывать жизнь на
потом!
Здесь куда ни посмотришь – видишь мертвые вещи,
чувств развалины, тлеющих дней головешки.
Сколько сил тут потрачено, пущено по ветру зря".
Не видать тебе новых земель – это бредни и ложь.
За тобой этот город повсюду последует в шлепанцах старых.
И состаришься ты в этих тусклых кварталах,
в этих стенах пожухших виски побелеют твои.
Город вечно пребудет с тобой, как судьбу ни крои.
Нет отсюда железной дороги, не плывут пароходы отсюда.
Протрубив свою жизнь в этом мертвом углу,
не надейся на чудо:
уходя из него, на земле никуда не уйдешь.

Кавафис, 1910

ИЗ УЛИЦЫ В УЛИЦУ

У-
лица.
Лица
у
догов
годов
рез-
че.
Че-
рез
железных коней
с окон бегущих домов
прыгнули первые кубы.
Лебеди шей колокольных,
гнитесь в силках проводов!
В небе жирафий рисунок готов
выпестрить ржавые чубы.
Пестр, как форель,
сын
безузорной пашни.
Фокусник
рельсы
тянет из пасти трамвая,
скрыт циферблатами башни.
Мы завоеваны!
Ванны.
Души.
Лифт.
Лиф души расстегнули.
Тело жгут руки.
Кричи, не кричи:
"Я не хотела!" -
резок
жгут
муки.
Ветер колючий
трубе
вырывает
дымчатой шерсти клок.
Лысый фонарь
сладострастно снимает
с улицы
черный чулок.

Маяковский, 1912

~ Франс Мазерель (Ди Штадт) в кач илл По духу напоминает хоть мрачнее
немного др эпоха но близко


АМЕРИКАНСКИЕ РУССКИЕ

Петров
Капланом
за пуговицу пойман.
Штаны
заплатаны,
как балканская карта.
«Я вам,
сэр,
назначаю апойнтман.
Вы знаете,
кажется,
мой апартман?
Тудой пройдете четыре блока,
потом
сюдой дадите крен.
А если
стриткара набита,
около
можете взять
подземный трен.
Возьмите
с меняньем пересядки тикет
и прите спокойно,
будто в телеге.
Слезете на корнере
у дрогс ликет,
а мне уж
и пинту
принес бутлегер.
Приходите ровно
в севен оклок,—
поговорим
про новости в городе
и проведем
по-московски вечерок,—
одни свои:
жена да бордер.
А с джабом завозитесь в течение дня
или
раздумаете вовсе —
тогда
обязательно
отзвоните меня.
Я буду
в офисе».
«Гуд бай!» —
разнеслось окрест
и кануло
ветру в свист.
Мистер Петров
пошел на Вест,
а мистер Каплан —
на Ист.
Здесь, извольте видеть, «джаб»,
а дома
«цуп» да «цус».
С насыпи
язык
летит на полном пуске.
Скоро
только очень образованный
француз
будет
кое-что
соображать по-русски.
Горланит
по этой Америке самой
стоязыкий
народ-оголтец.
Уж если
Одесса — Одесса-мама,
то Нью-Йорк —
Одесса-отец.


1925
Владимир Маяковский.

адже про одесу ще на балакали?

историческая зарисовка:


НОЧЬЮ

На Тишинском рынке ночью —
Тишина.
В Замоскворечье —
Ни души.
И на площади Свердлова
У колонн —
Никого.
Иду к заводу Лихачева.
Ни Лихачева,
Ни завода —
Вода
И больше ничего.

Лишь собака лает где-то
Возле Университета.


Г. Сапгир, 1961

специально искал




СТОЛИЦА

Десять миллионов
Магазинов,
Ресторанов,
Министерств, контор, заводов,
Поездов и пароходов,
Самолетов.

Вибрирующий звук.
Ток.
Ритм напряженно убыстренный.
Вчера:
"Ура, молодожены!"
Был внимательный и робкий.
А сегодня вместо пробки
Жену включил
В сеть –
Электрический разряд!
А соседи
Говорят:
– Ты вредитель.
– Он убийца, я свидетель!

В милиции тупые лица:
Переполнена тюрьма,
Перегружены больницы,
Сумасшедшие дома.
Вернулся в комнату свою.
А там
Вселяют новую семью –
В дверях торчит буфет углом.

Ни крова, ни сочувствия.
Напился до бесчувствия.

Вот его квартира!
Вот его кровать!
На кровать наблевать!
Лег поперек тротуара.

Над ним,
Кругом
Идут бегом,
Мчатся десять миллионов
Магазинов, ресторанов,
Министерств, контор, заводов,
Поездов и пароходов,
Самолетов.

Все, последнее.


Весь обьят тоской вселенской
И покорностью судьбе,
Возле площади Смоленской
Я в троллейбус сяду "Б".

Слезы горькие, не лейтесь,
Сердце бедное, молчи,
Ты умчи меня, троллейбус,
В даль туманную умчи.

Чтобы плыл я невесомо
Мимо всех, кого любил,
Мимо тещиного дома,
Мимо дедовских могил.

Мимо сада-огорода,
Мимо Яузских ворот,
Выше статуи Свободы,
Выше северных широт.

Выше площади Манежной,
Выше древнего Кремля,
Чтоб исчезла в дымке нежной
Эта грешная земля.

Чтоб войти в чертог твой, Боже,
Сбросив груз мирских оков,
И не видеть больше рожи
Этих блядских мудаков.

© Игорь Иртеньев

Дорога на Берлин
Музыка: М. Фрадкин Слова: Е. Долматовский


С боем взяли мы Орел, город весь прошли,
И последней улицы название прочли,
А название такое, право, слово боевое:
Брянская улица по городу идет -
Значит нам туда дорога, значит нам туда дорога,
Брянская улица на запад нас ведёт.

С боем взяли мы Брянск, город весь прошли,
И последней улицы название прочли,
А название такое, право, слово боевое:
Минская улица по городу идет -
Значит нам туда дорога, значит нам туда дорога,
Минская улица на запад нас ведёт.

С боем взяли город Минск, город весь прошли,
И последней улицы название прочли,
А название такое, право, слово боевое:
Брестская улица по городу идет -
Значит нам туда дорога, значит нам туда дорога,
Брестская улица на запад нас ведёт.

С боем взяли город Брест, город весь прошли,
И последней улицы название прочли,
А название такое, право, слово боевое:
Люблинская улица по городу идет -
Значит нам туда дорога, значит нам туда дорога,
Люблинская улица на запад нас ведёт.

С боем взяли город Люблин, город весь прошли,
И последней улицы название прочли,
А название такое, право, слово боевое:
Варшавская улица по городу идет -
Значит нам туда дорога, значит нам туда дорога,
Варшавская улица на запад нас ведёт.

С боем взяли мы Варшаву, город весь прошли,
И последней улицы название прочли,
А название такое, право, слово боевое:
Берлинская улица по городу идет!
Значит нам туда дорога, значит нам туда дорога!

1945

.. все там будем..


Вино, гастрономия, фрукты!
Приятные сердцу слова.
Окинешь ли взором прилавки -
Закружится голова.

Колбасы, сыры, апельсины,
Бутылки - за ратию рать!
Нет, что ни скажите - отрадно
Продукты питания жрать.

А если при этом прописан
И можешь пописать в Неву...
Я счастлив, что я не засранец,
Что в городе этом живу!

Красиво: дворцы, Эрмитажи,
Изысканный вид на Неву.
Я счастлив, что я - ленинградец,
Что в городе этом живу!

Гаврильчик

О ПЕТЕРБУРГЕ

Знаю я — стоит на прежнем месте —
Призрачный и шумный и пустой
Белой уподобленный невесте
С дымчатой измятою фатой.

Жизнь идет широко, заполняя
Странные коротенькие дни.
Звонко одеваются трамваи
В красные и синие огни.

Кажется похожим на когда-то
Виденный и позабытый сон.
Снег лежит как шелковая вата,
Улицы закутаны в картон.

Тонким обаяниям послушна,
Чувствую в душе твои следы —
Весь ненастоящий и воздушный
Город, выходящий из воды.

© Мария Шкапская.

Мария Шкапская очень интересный поэт. Жаль, что она известна недостаточно.

Очень длинное стихотворение.
Но тематичное.

Дмитрий Быков. Сон о Гоморре.


Ибо милость твоя - казнь, а казнь - милость...
В.Н.

1.

Вся трудность при общеньи с Богом - в том, что у Бога много тел; он воплощается во многом - сегодня в белке захотел, а завтра в кошке, может статься, а завтра в бабочке ночной - подслушать ропот святотатца иль сговор шайки сволочной... Архангел, призванный к ответу, вгляделся в облачную взвесь: направо нету, слева нету - а между тем он явно здесь. Сердит без видимой причины, Господь раздвинул облака и вышел в облике мужчины годов примерно сорока.

Походкой строгою и скорой он прошагал по небесам:

- Скажи мне, что у нас с Гоморрой?

- Грешат в Гоморре...

- Знаю сам. Хочу ее подвергнуть мору. Я так и сяк над ней мудрил - а проку нет. Кончай Гоморру.

- Не надо, - молвил Гавриил.

- Не надо? То есть как - не надо? Добро бы мирное жулье, но там ведь главная отрада - пытать терпение мое. Грешат сознательно, упорно, демонстративно, на виду...

- Тогда тем более позорно идти у них на поводу, - архангел вымолвил, робея. - Яви им милость, а не суд... А если чистых двух тебе я найду - они ее спасут?

Он замер. Сказанное слово повисло в звонкой тишине.

- Спасут, - сказал Господь сурово. - Отыщешь праведника мне? Мое терпенье на пределе. Я их бы нынче раскроил, но дам отсрочку в три недели.

- Ура! - воскликнул Гавриил.

2.

В Гоморре гибели алкали сильней, чем прибыли. Не зря она стояла на вулкане. Его гигантская ноздря давно чихала и сопела. Дымы над городом неслись. Внутри шкворчала и кипела густая, яростная слизь. В Гоморре были все знакомы с глухой предгибельной тоской. Тут извращали все законы - природный, Божий и людской. Невинный вечно был наказан, виновный - вечно горд и рад, и был по улицам размазан неистощимый липкий смрад. Последний праведник Гоморры, убогим прозванный давно, уставив горестные взоры в давно не мытое окно, вдыхал зловонную заразу, внимал вулканные шумы (забыв, что должен по заказу пошить разбойнику штаны) - и думал: "Боже милосердный, всего живущего творец! Когда-то я, твой раб усердный, узрю свободу наконец?!"

Меж тем к нему с благою вестью спешит архангел Гавриил, трубя на страх всему предместью: "Я говорил, я говорил!" Он перешагивает через канавы, лужи нечистот, - дома отслеживают, щерясь, как он из всех находит тот, ту захудалую лачугу, где все ж душа живая есть: он должен там толкнуть речугу и изложить благую весть. А между тем все ниже тучи, все неотступней Божий взгляд, все бормотливей, все кипучей в жерле вулкана дымный ад... Бурлит зловонная клоака, все ближе тайная черта - никто из жителей, однако, не замечает ни черта: чернеет чернь, воруют воры, трактирщик поит, как поил...

- Последний праведник Гоморры! - трубит архангел Гавриил. - Достигнуты благие цели, сбылись заветные мечты. Господь желает в самом деле проверить, праведен ли ты, - и если ты и вправду правед (на чем я лично настою) - он на земле еще оставит тебя и родину твою!

Последний праведник Гоморры, от светоносного гонца услышав эти приговоры, спадает несколько с лица. Не потому он прятал взоры от чудо-странника с трубой, что ждать не ждал конца Гоморры: конца Гоморры ждал любой. Никто из всей продажной своры, давно проклявшей бытие, так не желал конца Гоморры, как главный праведник ее. Полупроглочен смрадной пастью, от омерзенья свившись в жгут, он ждал его с такою страстью, с какой помилованья ждут. Он не был добр в обычном смысле: в Гоморре нет добра и зла, все добродетели прокисли, любая истина грязна. Он, верно, принял бы укоры в угрюмстве, злобе, мандраже - но он был праведник Гоморры, вдобавок гибнущей уже. Он не грешил, не ведал блуда, не пил, не грабил, не грубил, он был противник самосуда и самосада не любил, он мог противиться напору любых соблазнов и свиней - но не любил свою Гоморру, а сам себя еще сильней. Под сенью отческого крова, в своем же собственном дому - он натерпелся там такого, что не расскажешь никому. Любой, кто срыл бы эту гору лжецов, садистов и мудил, - не уничтожил бы Гоморру, но, может быть, освободил. Здесь было все настолько гнило, что, копошась вокруг жерла, она сама себя томила и жадно гибели ждала. Притом он знал (без осужденья, поскольку псы - родня волкам), что сам участвует с рожденья в забаве "Раздразни вулкан". Он был заметнейшим предлогом для святотатца и лжеца, чтобы Гоморра перед Богом разоблачилась до конца, и чистота его, суровей, чем самый строгий судия, - была последним из условий ее срамного бытия. На нем, на мальчике для порки, так отразился весь расклад, что никакие отговорки не отвратили бы расплат, и каждый день его позора, и каждый час его обид был частью замысла: Гоморра без праведника не стоит.

Несчастный праведник не в силах изречь осмысленный ответ. На сколько лет еще унылых он осужден? И сколько лет его мучителям осталось? Так он молчит перед гонцом. Невыносимая усталость в него вливается свинцом. Ответить надо бы любезно, а ночь за окнами бледна... Все говорили: бездна, бездна, - на то и бездна, что без дна. Светает. Небо на востоке в кровавых отсветах зари. "Какие он наметил сроки?"

- Он говорил, недели три.

И, с ободряющей улыбкой кивнув гоморрскому тельцу, архангел серебристой рыбкой уплыл к небесному отцу. Убогий дом сотрясся мелко, пес у соседей зарычал, а по двору скакала белка. Ее никто не замечал.

3.

Но тут внезапно, на пределе, - утешен он и даже рад: возможно и за три недели так нагрешить, что вздрогнет ад! Душа погибнет? Хватит вздора! Без сожаления греши. За то, чтоб сгинула Гоморра, не жалко собственной души. На то, чтоб мерзостью упиться, вполне довольно двух недель; и праведник-самоубийца идет, естественно, в бордель.

Ночами черными в Гоморре давно орудует злодей, случайным путникам на горе; один из тех полулюдей, что убивают не для денег, а потому, что любят нож, и кровь, и дрожь, и чтобы пленник подольше мучился. Ну что ж, подумал муж суров и правед. Пусть подойдет. Уже темно. Он от греха меня избавит и от Гоморры заодно. Жалеть пришлось бы о немногом, руки в ответ не подниму...

Однако тот, кто взыскан Богом, не достается никому.

...Застывшей лавою распорот, как шрамом, исказившим лик, - тут прежде был великий город. Он был ужасен, но велик. Его враги ложились прахом под сапоги его солдат. Он наводнял округу страхом каких-то двести лет назад, но время и его скосило. Ошиблись лучшие умы: нашлась и на Гоморру сила сильней войны, страшней чумы. Не доброхоты-миротворы, не чистота и новизна - увы, таков закон Гоморры: зло губят те, кто хуже зла. То, что казалось прежде адом, попало в горшую беду и было сожрано распадом: десятый круг - распад в аду. При виде этого оскала затихла буйная орда: былое зло казаться стало почти добром... но так - всегда. Урод, тиранствовавший рьяно, был дважды туп и трижды груб, но что ужаснее тирана? Его непогребенный труп. Любой распутнице и стерве дают пятьсот очков вперед в ней расплодившиеся черви, что станут править в свой черед. Сползут румяна, позолота - и воцарится естество: тиран еще щадит кого-то, а черви вовсе никого. Над камнем, лавою и глиной с мечом пронесся Азраил. Гоморра вся была руиной и состояла из руин. Он думал, тихо опечален пейзажем выжженной земли, что и в аду полно развалин - их там нарочно возвели. Слетит туда душа злодея, невосприимчива ко лжи, оглянется: "Куда я? Где я? Не рай ли это был, скажи?" - и станет с пылом тараканьим искать следы былых утрат, и будет маяться сознаньем, что все в упадке, даже ад. А все сначала так и было - кирпич, обломки, стекла, жесть, - бездарно, дешево и гнило, с закосом под былую честь. Что ж, привыкай к пейзажу ада - теперь ты катишься туда. Мелькнуло: "Поверни, не надо", - но он ответил: "Никогда! Еще на век спасать Гоморру? Ее гнилые потроха?" И он упрямо перся в гору, поскольку труден путь греха.

Сгущалась тьма. Гора дрожала, громов исполнена и стрел.

(И кошка рядом с ним бежала, но он на кошку не смотрел.)

4.

Бордель стоял на лучшем месте, поправ окрестную скудель. Когда-то, лет тому за двести, там был, конечно, не бордель, но даже старцы ветераны забыли, что таилось тут. Быть может, прежние тираны вершили здесь неправый суд, иль казначей считал убыток за неприступными дверьми, иль просто зданием для пыток служил дворец - поди пойми. Следы величия былого тут сохранялись до сих пор: над входом выбитое слово - не то "театр", не то "террор" (язык титанов позабылся); еще ржавели по углам не то орудия убийства, не то декоративный хлам. Кольцо в стене, петля, колода, дубовый стол, железный шкаф... Теперь, когда пришла свобода, все это служит для забав весьма двусмысленного рода. Угрюмый местный идиот весь день слоняется у входа, гнусит, к прохожим пристает... Ублюдок чьей-то давней связи, блюдя предписанный канон, законный ком зловонной грязи швыряет в праведника он: беднягу все встречали этим - он только горбился, кряхтя. Швырять предписывалось детям. Дебил был вечное дитя.

"Кто к нам пожаловал! Гляди-ка!" - орет привратник у дверей. Раскаты хохота и крика, осипший вой полузверей, безрадостно грешащей своры расчеловеченная слизь: "Последний праведник Гоморры! Должно быть, руки отнялись, что он явился в дом разврата?" - "Ну, если так, всему хана: на нас последние, ребята, накатывают времена! Теперь попразднуем в охотку, уж коли скоро на убой. Хозяйка! Дать ему Красотку. Пускай потешится с рябой!"

В углу побоев огребала от неизвестного бойца широкая тупая баба с кровоподтеком в пол-лица. Он бил расчетливо, умело, позвали - рявкнул: "Не мешай!" Ее потасканное тело коростой покрывал лишай - не то парша, не то чесотка, но ведь в аду брезгливых нет... Ее окликнули: "Красотка! Веди клиента в кабинет". Боец оглядывался, скалясь: "А что? Иди... не то б пришиб..." (Барать старух, уродиц, карлиц - был фирменный гоморрский шик.) Она, пошатываясь, встала, стянула тряпки на груди - и человеческое стадо завыло: "Праведный, гряди!"

...В углу загаженной каморы валялась пара одеял. Последний праведник Гоморры в дверях потерянно стоял. На нем висевшая Красотка его хватала между ног - но он лишь улыбался кротко и сделать ничего не мог. Она обрушилась на ложе, как воин после марш-броска, - и на ее широкой роже застыла смертная тоска.

По потолку метались тени. Героя начало трясти. Он рядом сел, обняв колени, и блекло вымолвил: "прости". Тут даже стены обалдели от потрясения основ: ни в доме пыток, ни в борделе таких не слыхивали слов. Вдали запели (адским бесам не снился этакий разброд). Она взглянула с интересом в его лицо: он был урод, но в нем была и скорбь, и сила. Он был как будто опален. "Прости?" - она переспросила. "Ну да, прости", - ответил он. Она в ответ, с улыбкой злобной, хмельной отравою дыша: "Ты что ж - с рожденья неспособный иль я тебе нехороша?" Помедлив меж двумя грехами - солгать иль правдой оскорбить, - он молвил: "Хороша, плоха ли... И я в порядке, может быть, да разучился. Так бывает. С семьею форменный завал, жена другого добивает..." (про это, кстати, он не врал). Ах, если б пристальный свидетель ему сказал: "Не суйся в грех - он труден, как и добродетель, и предназначен не для всех!" "Ушла давно?" - "Четыре года как ни при ком не состою". И начал он без перехода ей жизнь рассказывать свою - в надежде, может быть, утешить... Но тут, растрогавшись спьяна, "Нас всех бы надо перевешать!" - провыла яростно она. Ее рыданья были грубы, лицо пестро, как решето. "Ну да, - промолвил он сквозь зубы, - да, вишь, не хочет кое-кто!" - "Кто-кто?" Ответить он не в силе. И как в борделе скажешь "Бог"? О Боге здесь давно забыли, а объяснить бы он не мог.

Они заснули на рассвете. Во сне тоска была лютей. Вошел охранник: "Спят, как дети!" - и пнул разбуженных детей. С утра Красотке было стыдно. Она была бы хороша или хотя бы миловидна, когда б не грязь и не парша. Хоть ночь у них прошла без блуда, была уплачена цена. "Возьми, возьми меня отсюда! - проныла жалобно она. - Здесь то помои, то побои, дерьмо едим, отраву пьем... Приходят двое - бьют обои, приходят трое - бьют втроем..." Он встал - она завыла снова: "Возьми меня! Подохну я!" Он дал хозяйке отступного и так остался без копья. Она плелась по грязи улиц к его убогому жилью, и все от хохота рехнулись, смотря на новую семью.

Красотка толком не умела убрать посуду со стола, зато спала, обильно ела и с кем ни попадя пила. Назад в бордель ее не брали, не то сбежала бы давно. Он ей не мог читать морали и начал с нею пить вино: уж коли первая попытка накрылась, грубо говоря, - он хоть при помощи напитка грешить надеялся... но зря. Он пил, в стремлении упорном познать злонравия плоды, - все тут же выходило горлом: желудок требовал воды. Срок отведенный быстро прожит - а он едва успел понять, что и грешить не всякий может, и поздно что-нибудь менять. Он пнул собаку - но собаки людских не чувствуют обид. Он дважды ввязывался в драки - и оба раза был побит. Со смаком, с гоготом, со славой он был разделан под орех - а идиот, кретин слюнявый, над ним смеялся громче всех. Хотел украсть белье с веревки - в кутузку на ночь загремел (хищенье требует сноровки, а он и бегать не умел). Он снова пробовал: тверды ли границы Промысла? Тверды. Погрязнуть силился в гордыне - опять напрасные труды: он ненавидел слишком, слишком, упрямо, мрачно, за двоих - себя, с уклончивым умишком, с набором странностей своих, с бесплодным поиском опоры, с утратой всех, с кем был родстве, - и все равно с клеймом Гоморры на каждой мысли, каждом сне. Он поднимал, смурной и хворый, глаза в проклятый небосвод - и видел: туча над Гоморрой уже неделю не растет, и даже съежилась, похоже... и стал бледнеть ее свинец...

О Боже, молвил он, о Боже.

И вот решился наконец.

(Покуда он глядел устало в зловонно пышущую тьму - под крышей бабочка летала, но не до бабочек ему.)

5.

Тут надо было без помарок. Сорваться - значит все обречь. Был долог день, и вечер жарок, и ночь за ним была как печь. Он шел по улицам Гоморры, сдвигаясь медленно с ума; смотрел на черные заборы и безответные дома. Нигде не лаяли собаки и не скрипело колесо, - и это тоже были знаки, что в эту ночь решалось все. Он шел и чуял это кожей; шатаясь, шел, как по воде... Однако ни один прохожий ему не встретился нигде. Маньяка, что ли, опасались - он становился все наглей, - а может, просто насосались (была гулянка, юбилей - давно истратив и развеяв остатки роскоши былой, тут не могли без юбилеев). Тая оружье под полой, он шел, сворачивал в проулки, кружился, не видал ни зги, - и в темноте, страшны и гулки, звучали лишь его шаги.

И лишь уже перед рассветом, под чьим-то запертым окном, в неостывающем, прогретом, зловонном воздухе ночном мелькнуло нечто вроде тени. Он вздрогнул и замедлил шаг. Ходили ходуном колени и барабанило в ушах. По темной улице горбатой, прижавшись к треснувшей стене, сливаясь с нею, брел поддатый. Убить такого - грех вдвойне. Ну что же! По моей-то силе сгодится мне как раз такой... Он вспомнил все, что с ним творили, чтобы недрогнувшей рукой ударить в ямку под затылок. Нагнал. Ударил раз, другой - и пьяный, точно куль опилок, упал с подогнутой ногой.

Как странно: он не чуял дрожи. Кого ж я это? Видит Бог, такой тупой, поганой рожи и дьявол выдумать не мог. Ни мысли в помутневшем взоре, широкий рот, звериный лоб... А что я думал - что в Гоморре иное встретиться могло б? И что теперь? Теперь уж точно поглотит нас кровавый свет. Теперь в Гоморре все порочно. В ней больше праведника нет. Он поднял голову. Напротив стоял урод, согбен и мал, и плакал, рожу скосоротив, как будто что-то понимал. И здесь же, около кретина - к плечу плечо, к руке рука, - стоял неведомый мужчина годов примерно сорока.

- Се вижу праведного мужа! - он рек, не разжимая губ. - Все плохи тут, но этот хуже. - Он указал на свежий труп. - Се гад, хитер и перепончат, как тинный житель крокодил. Я думал сам его прикончить, но ты меня опередил. Теперь мараться мне не надо. Се пища ада, бесов снедь. Невыразимая отрада - живого праведника зреть. Ты спас родное государство от неизбежного конца. Кого убил ты - догадался?

- Того, злодея?

- Молодца. Хвалю тебя, ты честный воин. Ступай домой, попей вина и с этой ночи будь спокоен: твоя Гоморра спасена.

- Я спас Гоморру. Вот умора, - промолвил праведник с тоской. - Люблю тебя, моя Гоморра, зловонный город нелюдской! Руины, гной, помои, бляди, ворье, жулье, гнилье, зверье... Уж одного меня-то ради щадить не надо бы ее. За одного меня, о Боже?! Ведь тут грешили на износ...

- За одного? А это кто же? - Господь с улыбкой произнес. Он указал на идиота и бодро хлопнул по плечу: - Увидел праведника? То-то. Что скажешь мне?

- Молчу, молчу...

- Да не молчи, - сказал Он просто. - С тех пор, как создан этот свет, все ждут разгрома, холокоста, конца времен... А вот и нет. Все упиваются распадом, никто не пашет ни хрена, все мнят, что катастрофа рядом и все им спишет, как война. Я сам сперва желал того же: всех без остатка, как котят... Но тут сказал себе: о Боже! Они же этого хотят! Сбежать задумывают, черти, мечтают быть хитрей небес! Бывает жизнь и после смерти, и в ней-то самый интерес. Нет, поживи еще, Гоморра. Успеешь к Страшному суду. Не жди конца, конец нескоро. Меж тем светает. Я пойду.

Он удалялся вниз по склону, и мрак, разрежен и тесним, поблекнул в тон его хитону и удалялся вместе с ним, - а праведник сидел у трупа, и рядом с ним сидел дебил. Герой молчал, уставясь тупо вослед тому, кого любил. Среди камней, во мгле рассветной - тропинка, вейся, мрак, клубись! - скрывался Бог ветхозаветный, Бог идиотов и убийц, а наверху, обнявшись немо, держа заточку и суму, два человека - сверх- и недо- - еще смотрели вслед ему. Дул ветерок, бледнело небо, по плоским крышам тек рассвет. Кто нужен Богу? Сверх- и недо-. Во всем, что между, Бога нет. Они сидели, чуть живые, в прозрачной утренней тиши. Несчастный праведник впервые в себе не чувствовал души. Исчезли вечные раздоры, затихло вечное нытье. Душа последняя Гоморры навек покинула ее.

6.

Когда от скрюченного тела душа, как высохший листок, бесповоротно отлетела, то тело чувствует восторг! Ничто не гложет, не тревожит, не хочет есть, не просит пить. Душа избыточна, быть может. Душа - уродство, может быть. В рассветном сумеречном свете он видит: лето настает. А он совсем забыл о лете, неблагодарный идиот! Пока без друга, без подруги, без передышки, без семьи он исчислял в своей лачуге грехи чужие и свои, пока он зрел одни помои и только черные дела, - сошла черемуха в Гоморре, сирень в Гоморре зацвела... Как сладко нежиться и греться - как пыль, трава, как минерал... Он этого не делал с детства. На что он это променял?! Где непролившимся потопом стояла туча - тучи нет; по склонам, по овечьим тропам ползет ее прозрачный след. Как бездна неба лучезарна, как вьется желтая тропа, как наша скорбь неблагодарна и наша праведность слепа! О, что я видел. О, на что ж я потратил жизнь - тогда как мог быть только частью мира Божья, как куст, как зелени комок, как эта травка дорогая, как пес, улегшийся пластом, - пять чувств всечасно напрягая и знать не зная о шестом! О почва, стань моей опорой! Хочу прильнуть к тебе давно. Зачем нам правда - та, которой мы не вмещаем все равно? Он бормотал и дальше что-то, по глине пальцами скребя, - и крепко обнял идиота: люблю тебя, люблю тебя! Торговка вышла на дорогу, старик поплелся в полусне... Теперь я всех люблю, ей-Богу! Теперь я праведник вполне. Он таял в этом счастье глупом, а мимо тек гоморрский люд, пиная труп (поскольку трупам давно не удивлялись тут).

Как славно голубели горы, как млели сонные цветы... Он узнавал своей Гоморры неповторимые черты, он слышал рокот соловьиный (о чем? Ей-Богу, ни о чем!). Как сладко было быть руиной, уже подернутой плющом! Вот плеть зеленая повисла, изысканна, разветвлена... В Гоморре больше нету смысла? Но смысл Гоморры был - война, и угнетенье, и бесправье, и смерть связавшегося с ней... О равноправье разнотравья, и эта травка меж камней, и этот сладкий дух распада, цветущей плоти торжество! Не надо, Господи, не надо, не надо больше ничего. Я не желаю больше правил, не знаю, что такое грех, - я рад, что ты меня оставил. Я рад, что ты оставил всех.

Люблю тебя, моя Гоморра! Люблю твой строгий, стройный вид, то ощущение простора, которым душу мне живит твоя столетняя разруха. Люблю бескрайность площадей, уже избыточных для духа твоих мельчающих людей. Хочу проснуться на рассвете от тяжкого, больного сна, в котором были злые дети, была чума, была война, - и с чувством, что меня простили и взор прицельный отвели, зажить в каком-то новом стиле, в манере пыли и земли; и вместе со своей Гоморрой впивать блаженный, летний бред посмертной жизни - той, в которой ни смысла нет, ни смерти нет.

Снилось мне: по притихшему городу
Проплывало медленное облако.
Облако покоя с спящем городе.
Жаль, что это только снилось мне.
(Воскресенье)

мощная вещь! аккурат к теме "Поступки Творца" в религии. можт кинуть туда сс?
но хитри Он с го/емореями - не мыл бы я голову шампунем на солях Мёртвого моря...

зы. гаврила был чувак нехилый, мечом он господу служил
("...сошла черемуха в Гоморре, сирень в Гоморре зацвела...")

Всмысле, "Сон о Гоморре" кинуть?
Думаю, Быков если узнает - не будет против.))


Кстати, да. В сборнике стихов Быкова, озаглавленном, дай Б-г памяти, "Последнее время" - эта вещь имела эпиграф "Гаврила ангелом работал, Гаврила - Богу помогал".

Думаю, Быков если узнает - не будет против.
- это в Фил&Рел

у Быкова, конечно, лучше

РИМСКАЯ КАМПАНЬЯ

Миновав раскинутый полого
город, грезящий во сне о термах,
вдаль ползет могильная дорога,
и окошки на последних фермах,

негодуя, ей вослед глядят.
Чувствует бедняга этот взгляд
на затылке, как бы ни петляла,
поднимая, наконец, устало

пустоту свою на небосвод,
озираясь. И пока с оглядкой
жестом акведуки подзывает,

небо пустоту ее украдкой
пустотой своею заменяет —
той, что всех и вся переживет.

© Р.М.Рильке
(пер. Вл.Летучего)

Сейчас всё изменилось. Но когда-то она была такой - и некоторые черты живы и сейчас, несмотря на время.

Феодосия

Окружена высокими холмами,
Овечьим стадом ты с горы сбегаешь
И розовыми, белыми камнями
В сухом прозрачном воздухе сверкаешь.
Качаются разбойничьи фелюги,
Горят в порту турецких флагов маки,
Тростинки мачт, хрусталь волны упругий
И на канатах лодочки-гамаки.

На все лады, оплаканное всеми,
С утра до ночи "яблочко" поется.
Уносит ветер золотое семя -
Оно пропало - больше не вернется.
А в переулочках чуть свечерело,
Пиликают согнувшись музыканты,
По двое и по трое, неумело,
Невероятные свои варьянты.

О, горбоносых странников фигурки!
О, средиземный радостный зверинец!
Расхаживают в полотенцах турки,
Как петухи у маленьких гостиниц.
Везут собак в тюрьмоподобной фуре,
Сухая пыль по улице несется,
И хладнокровен средь базарных фурий
Монументальный повар с броненосца.

Идем туда, где разные науки
И ремесло - шашлык и чебуреки,
Где вывеска, изображая брюки,
Дает понятье нам о человеке.
Мужской сюртук без головы - стремленье,
Цырюльника летающая скрипка
И месмерический утюг - явленье
Небесных прачек - тяжести улыбка.

Здесь девушки стареющие, в чолках,
Обдумывают странные наряды,
И адмиралы в твердых треуголках
Припоминают сон Шехерезады.
Прозрачна даль. Немного винограда,
И неизменно дует ветер свежий.
Недалеко от Смирны и Багдада,
Но трудно плыть, а звезды всюду те же.

© Осип Мандельштам

ГОРОД ФАРИСЕЕВ

- в этом городе
все наоборот
мошенники призывают
к честности
шлюхи
к целомудрию
безбожники
к вере
а синие птицы
пишут трактаты
о трудолюбивых муравьях

если услышишь
что кто-то
в твоем присутствии
громко кричит
о морали
проверь карманы
- не украл ли он у тебя
кошелек -

так старый
бывалый бродяга
учил молодого попутчика
а между тем
их глазам
уже предстали первые башни
города фарисеев



ЧУЖОЙ ГОРОД

в шапке-невидимке
я плыву по течению улицы
сквозь липкий сон
города

вокруг немое кино
люди открывают рты жестикулируют
что-то невнятно бормочут
суетясь переходят дорогу

из густого тумана
возникают их силуэты и лица
они мне как будто знакомы
но я не могу их вспомнить

я ныряю в туман
я теряю вес
имя фамилию бороду
которая раньше всем бросалась в глаза
я плыву в шапке-невидимке

плыву
и меня никто не замечает
не говорит прощай не пытается удержать
когда я как пушинка
слетаю
с чаши весов
чужого города

© Юзеф Баран /пер.с пол. А.Базилевский/

Совершенно потрясающее стихотворение, вроде относится к "Городам", хотя и каким-нибудь "вампирам" подошло бы. Денёк было под впечатлением.

Юрий Нестеренко. Подарок.

В час кровавый заката изломанно-длинны
Тени скал, и зубцами край неба распорот.
Мы поедем с тобой на прогулку в долину,
Я тебе подарю умирающий город.
Видишь, как обожженные солнцем ладони
Подставляет пустыня теней половодью?
Слышишь, как под окном наши бледные кони
В нетерпенье храпят и кусают поводья?
Мы поедем к безжизненным каменным сводам,
К тщетным храмам и яростно вздыбленным башням,
Мы поедем по улицам и переходам,
По останкам мечты, по надеждам вчерашним
Всех, кто жил там - и вычеркнут грубо и просто,
И шарахнется эхо в такт нашим копытам
Между стен, разъедаемых ржавой коростой,
По присыпанным пеплом и мусором плитам,
Вдоль решеток, воздвигнутых перед дворцами
В глупой вере, что смерть остановят запоры,
Мимо окон, глядящих больными глазами
На багровое небо и черные горы.
Мы поедем с тобой, наслаждаясь финалом,
Мимо арок, колонн и ротонд с куполами,
По горбатым мостам над змеистым каналом,
Чья вода на закате - как жидкое пламя,
По безмолвным аллеям и вымершим плацам,
Мимо каменных чаш, осушенных жарою,
Мимо бронзовых статуй каким-то паяцам,
Почитавшимся здесь как вожди и герои,
По хрустящей листве, облетающей с вязов,
Мимо брошеных кем-то вещей, экипажей,
Мимо тумб, где обрывки афиш и приказов
Треплет ветер, пропитанный пылью и сажей,
Мимо лавок разграбленных, мимо пожарищ,
По осколкам, сверкающим, словно рубины...
Ты счастливо вздохнешь: "Ты мне все это даришь?"
Я спокойно кивну, озирая руины.
Как они совершенны порою вечерней!
Даже бельма окон, даже рты подворотен...
Город, бывший при жизни гнездилищем черни,
После смерти изысканен и благороден.
Шпили, балки, карнизы, теней паутины
Прихотливы, где надо, где следует - строги,
И практически даже не портят картины
Эти серые куклы в пыли на дороге.
Вдруг одна шевельнется, раздвинет лохмотья:
"Ради бога... спасите хотя бы ребенка..."
Ты изящным движеньем натянешь поводья
И, взглянув на нее, расхохочешься звонко.
В самом деле, забавно наличие мненья
У помехи, что портит гармонию сцены,
Будто мы бы желали ее сохраненья
И готовы платить за то некую цену!
Впрочем, ново ли то, что они бестолковы?
Крикнешь ты: "Догоняй!" - и помчишься к закату,
И рассыплются искрами наши подковы,
Разрывая безмолвие дробным стаккато...
А когда ночь окутает город и горы,
И устанут скакать наши бледные кони,
Темно-красною жидкостью свежего сбора
Мы наполним хрусталь на высоком балконе.
Звезды взглянут на землю серебряным взором,
Знойный ветер уснет в антрацитовых скалах,
И луна, поднимаясь над мертвым простором,
Отразится лимонною долькой в бокалах.

2007


PS. Тест на стереотипность мышления: если вы
сочли, что герои представляют собой "парочку" -
вы его провалили. В тексте ничего не сказано
ни об их половой принадлежности (если она у
них вообще есть), ни о характере связывающих
их отношений.

РОВИГО

СТАНЦИЯ РОВИГО. Неясные ассоциации. Трагедия Гете
или что-то из Байрона. Я проезжал Ровиго
эн раз и именно в энный раз
понял что во внутренней моей географии это
особое место хотя оно и уступает
Флоренции. Я его не коснулся стопою
городок этот всегда приближался или убегал назад

Я жил тогда любовью к Альтикьеро*
из оратория Сан-Джорджо в Падуе и к Ферраре
которую я обожал потому что напоминала
отнятый город отцов. Я жил растянутый
между прошлым и данной минутой
многократно распятый временем и пространством

Однако счастливый и верящий крепко
что жертва не будет напрасной

Городок не отличался ничем особенным был он
шедевром обыкновенности улицы прямы дома некрасивы
лишь до или после (в зависимости от движения поезда)
вырастала гора перерезанная красной каменоломней
похожая на пасхальную ветчину среди листьев салата

Больше ничего что могло бы привлечь удивить опечалить
А ведь это был город из крови и камня — такой как другие
город где вчера кто-то умер а кто-то обезумел
кто-то всю ночь безнадежно кашлял

ПОД ЗВОН КАКИХ КОЛОКОЛОВ ЯВЛЯЕШЬСЯ РОВИГО

Сведенный к станции к запятой к зачеркнутой букве
ничего кроме станции — arrivi — partenze**

почему же я думаю о тебе Ровиго Ровиго



© З. Херберт, 1992
пер. В. Британишского
__________
* Художник, расписавший упомянутый ораторий
** прибытие - убытие

ПЕТЕРБУРГСКАЯ СЮИТА

1
Lento largo

Как будто в городе другом зачем таинственные связи
Обозначают прочный дом, как луч своим началом – лазер,

Как печи пепельная явь – преображение мирского?
Так снова меж годами вплавь, рождаясь снова, снова, снова…

Танцует сызнова Невы чугун холодный под мостами
И каменно спокойны львы ночными белыми часами.

От чаек некуда уйти из неба, ветра и простора!..
Таков уж город на пути раскрепощенья разговора.

Бродячей стрелкою всех рельс; и дельт; и пухленьких амуров…
И пушкинских кудрявых пейс на зависть офицерским дурам.

Зубчатой линией небес оттянутые лица окон
Обращены наперерез не засыпающему оку.

Незатихающей волне изображённого причала,
Как необъявленной войне дурного – Божьему началу.

Так город, вытянувшись, лёг крест-накрест римскою мечтою
У края света вне дорог венцом из лавра над водою.


2
Allegretto

По вертикали Петербург звучит надрывно и фальшиво:
Тональность погребальных урн и лицемерье кружки пива

На взморье северной жары. Вода всегда горизонтальна!
Горизонтальны поезда, а честолюбие – брутально.

Градостроенье панорам в немногих восклицаньях шпилей
Преображает жалкий срам амбиций всех имперских стилей

Проткнуть слепую вертикаль тщеславным символом владенья.
Чужую жизнь всегда не жаль, когда не видишь отраженья

Своей во времени-реке: волною мелкою искрится,
Дрожит на вечном сквозняке, дробя события и лица,

И, если существует даль, земною дымкой голубою
Лежит наброшенная шаль, чуть выдаваясь над водою.
27 июля 2002


3
Allegro molto

Как много в Питере дождя
Схожденьем каждого проспекта!
Стихии побеждать нельзя –
Сраженья обожает некто

В рогах, бородке и с хвостом.
Смывает ливень перспективу
И перекашивает дом,
Что запрокинулся счастливо,

Скрутивши струями стекло –
И льёт за шиворот с карниза!
Что душу на бульвар влекло,
Так не тождественно капризу!

Разверзлись хляби, перемкнув
Земное плоское с небесным.
Льнёт росчерк молнии к огню –
Окну пробиться интересно!

Архитектура – просто лёд:
Вода, застывшая однажды.
Художник лишь своё берёт,
Всесозидающе возжаждав!

Так много в Питере дождя,
Гранита, мрамора и бронзы,
Что сокрушить его нельзя,
Покуда существуют грозы.
21 июля 2002

4
Moderato

Малины петергофской вкус хранит ревнивая крапива,
Где моря плещется искус, всю вечность ждущий терпеливо,

Когда прибоя суету ты переступишь, окунувшись
В волну высокую – ту ртуть, что не окупишь, не проснувшись

От наваждения Земли: не жизни, а изображенья
Её от Господа вдали, где быть – синоним пораженья.

Где все дороги – лабиринт, а стены криво или прямо
Всегда выкидывают финт тем чаще, жёстче, чем упрямей

Стоишь отнюдь не на своём, а на по случаю заёмном,
Под нос сующим окоём в таком безбрежном и огромном

Многообразии миров, открытых внутреннему оку,
Когда становишься здоров от завихрения барокко,

Скелета готики, древес витых модерна натяженья,
Браслета с блеском или без под вальса быстрого круженье,

Старинной книги корешка и скрипки струнного квартета,
Ночного снега в три вершка, звезды, что в облако продета…

Всему – спасибо! И прощай, планета сговора и школы.
Пускай здесь будет даже рай – кораблик наш уже у мола!

© Дмитрий Анин

любимому городу

Этот город составлен из пробок, пустых
разговоров, бутылок, ментов, иномарок,
спешки, давки, сирен; опоздавших "прости";
сигаретного дыма; подъездов и арок;
истекающих светом витрин; голубей;
глянца; провинциальных амбиций
и волнующих снов, в коих каждый плебей -
щеголяющий ксивой, моделью и тачкой патриций

Здесь разбилось так много надежд тех, о ком
не рождают газеты и шоу скандальные толки -
босяки - и они не решатся пройтись босиком
по его тротуарам - так больно кусают осколки.

Здесь с утра замечаешь, что за ночь, как доллар, подрос
небоскрёб на углу. Изогнувшись пунктирной,
бесшабашенный кран образует гигантский вопрос,
а вопрос, даже тот, что не задан, здесь, ясно, - квартирный.

Здесь всегда - межсезонье, а воздух - угарная смесь.
Если небо с землёй поменяются, выкинув сальто,
не заметит никто, ибо кажется часто, что здесь
даже небо намазано слоем густого асфальта

Этот город не верит давно ни любви, ни слезам -
верит в деньги и в них же влюблён. Бескорыстно.
Деньги - мера всего и всеобщий сезам,
открывающий двери и храмы. Вовеки и присно.

Здесь в сердцах пустота, а в глазах - фейс-контроль и дресс-код.
Смотрят, словно банкир на клиента, просящего ссуду.
Если б я ещё верил в какой-то счастливый исход,
это б не был исход, вероятнее - бегство отсюда.

Я рванул бы в рекламный раёк, я - прескверный москвич,
но люблю этот город, каким бы он ни был уродом.
Это просто стокгольмский синдром. Так кирпич
любит стену, в которую был по ошибке вмурован.

Здесь с годами морозы всё мягче. В душе - всё лютей.
Как гигантский циклоп, завершая открытие века,
он не может прозреть, потому что так много людей,
здесь так много людей, но так мало, увы, - человека.

Мы замёрзнем в аду, потому что при жизни горим
на большой сковородке, покрытой дорожным тефлоном.

Здравствуй, я-уж-не-помню-какой-там-по-номеру-Рим,
ставший, как это свойственно им, Вавилоном.

© Иван Зеленцов, 2005

А вот ещё:

* * *

по городу полетел тополиный пух
но нельзя сказать что город припух
наоборот наступила полная расслабуха
пир тела и пир как его там - духа

на бульваре райнниса - реальный рай
пипл валяется на траве забыв про всяческий геморрой
мужики трут за жысь и пьют свою пиво
а девки на их коленях то тут то там ёрзают шаловливо

цвятёт сярень и духан от нейо такой
что вот хватаешь - да хоть вон ту - и с ней в кусты на покой
лотки с клубникой/черешней тётки с ландышевыми букетами
и целый божий мир в одном месте с поцелуями и приветами

воздушными невесомыми мимолётными обворожительными
так что даже прилагательные становятся существительными

кто уж там был этот райнис бульвару уже и не важно
ибо сказано лето в июне безбрежно и безмятежно
и можно сказать авантажно

а ещё можно под салют запрокинутых лядвий
жить одним домом свиданий без россий и без прочих там латвий

© Аркадий Семёнов

ИЗ ПИСЬМА К ВИГЕЛЮ

Проклятый город Кишинев!
Тебя бранить язык устанет.
Когда-нибудь на грешный кров
Твоих запачканных домов
Небесный гром, конечно, грянет,
И — не найду твоих следов!
Падут, погибнут, пламенея,
И пестрый дом Варфоломея,
И лавки грязные жидов:
Так, если верить Моисею,
Погиб несчастливый Содом.
Но с этим милым городком
Я Кишинев равнять не смею,
Я слишком с библией знаком
И к лести вовсе не привычен.
Содом, ты знаешь, был отличен
Не только вежливым грехом,
Но просвещением, пирами,
Гостеприимными домами
И красотой нестрогих дев!
Как жаль, что ранними громами
Его сразил Еговы гнев!
В блистательном разврате света,
Хранимый богом человек
И член верховного совета,
Провел бы я смиренно век
В Париже ветхого завета!
Но в Кишиневе, знаешь сам,
Нельзя найти ни милых дам,
Ни сводни, ни книгопродавца.
Жалею о твоей судьбе!

Не знаю, придут ли к тебе
Под вечер милых три красавца;
Однако ж кое-как, мой друг,
Лишь только будет мне досуг,
Явлюся я перед тобою;
Тебе служить я буду рад —
Стихами, прозой, всей душою,
Но, Вигель,— пощади мой зад!

А Пушкин

( Мне это не очень, но про город же. Кишинёвским обижаться не стоит ,давненько дело было , что А П видел ,то и писал)

Воробьевы горы

Звенит гармоника. Летят качели.
"Не шей мне, матерь, красный сарафан".
Я не хочу вина. И так я пьян.
Я песню слушаю под тенью ели.

Я вижу город в голубой купели,
Там белый Кремль — замоскворецкий стан,
Дым, колокольни, стены, царь-Иван,
Да розы и чахотка на панели.

Мне грустно, друг. Поговори со мной.
В твоей России холодно весной,
Твоя лазурь стирается и вянет.

Лежит Москва. И смертная печаль
Здесь семечки лущит, да песню тянет,
И плечи кутает в цветную шаль.

© Георгий Адамович