НОЧЬЮ

На Тишинском рынке ночью -
Тишина.
В Замоскворечье -
Ни души.
И на площади Свердлова
У колонн -
Никого.
Иду к заводу Лихачёва -
Ни Лихачёва,
Ни завода -
Вода
и больше ничего.

Лишь собака лает где-то
Возле Университета.

© Генрих Сапгир

И сюда Мандельштама, раз уж пошла такая пьянка. :)


Полночь в Москве. Роскошно буддийское лето.
С дроботом мелким расходятся улицы в чоботах узких железных.
В черной оспе блаженствуют кольца бульваров...
Нет на Москву и ночью угомону,
Когда покой бежит из-под копыт...
Ты скажешь -- где-то там на полигоне
Два клоуна засели -- Бим и Бом,
И в ход пошли гребенки, молоточки,
То слышится гармоника губная,
То детское молочное пьянино:
-- До-ре-ми-фа
И соль-фа-ми-ре-до.

Бывало, я, как помоложе, выйду
В проклеенном резиновом пальто
В широкую разлапицу бульваров,
Где спичечные ножки цыганочки в подоле бьются длинном,
Где арестованный медведь гуляет --
Самой природы вечный меньшевик.
И пахло до отказу лавровишней...
Куда же ты? Ни лавров нет, ни вишен...

Я подтяну бутылочную гирьку
Кухонных крупно скачущих часов.
Уж до чего шероховато время,
А все-таки люблю за хвост его ловить,
Ведь в беге собственном оно не виновато
Да, кажется, чуть-чуть жуликовато...

Чур, не просить, не жаловаться! Цыц!
Не хныкать --
для того ли разночинцы
Рассохлые топтали сапоги, чтоб я теперь их предал?
Мы умрем как пехотинцы,
Но не прославим ни хищи, ни поденщины, ни лжи.

Есть у нас паутинка шотландского старого пледа.
Ты меня им укроешь, как флагом военным, когда я умру.
Выпьем, дружок, за наше ячменное горе,
Выпьем до дна...

Из густо отработавших кино,
Убитые, как после хлороформа,
Выходят толпы -- до чего они венозны,
И до чего им нужен кислород...

Пора вам знать, я тоже современник,
Я человек эпохи Москвошвея,--
Смотрите, как на мне топорщится пиджак,
Как я ступать и говорить умею!
Попробуйте меня от века оторвать,--
Ручаюсь вам -- себе свернете шею!

Я говорю с эпохою, но разве
Душа у ней пеньковая и разве
Она у нас постыдно прижилась,
Как сморщенный зверек в тибетском храме:
Почешется и в цинковую ванну.
-- Изобрази еще нам, Марь Иванна.
Пусть это оскорбительно -- поймите:
Есть блуд труда и он у нас в крови.

Уже светает. Шумят сады зеленым телеграфом,
К Рембрандту входит в гости Рафаэль.
Он с Моцартом в Москве души не чает --
За карий глаз, за воробьиный хмель.
И словно пневматическую почту
Иль студенец медузы черноморской
Передают с квартиры на квартиру
Конвейером воздушным сквозняки,
Как майские студенты-шелапуты.

Май -- 4 июня 1931

А вот Мандельштам о Питере... =)

ПЕТЕРБУРГСКИЕ СТРОФЫ

Н. Гумилеву

Над желтизной правительственных зданий
Кружилась долго мутная метель,
И правовед опять садится в сани,
Широким жестом запахнув шинель.

Зимуют пароходы. На припеке
Зажглось каюты толстое стекло.
Чудовищна, как броненосец в доке,--
Россия отдыхает тяжело.

А над Невой -- посольства полумира,
Адмиралтейство, солнце, тишина!
И государства жесткая порфира,
Как власяница грубая, бедна.

Тяжка обуза северного сноба --
Онегина старинная тоска;
На площади Сената -- вал сугроба,
Дымок костра и холодок штыка...

Черпали воду ялики, и чайки
Морские посещали склад пеньки,
Где, продавая сбитень или сайки,
Лишь оперные бродят мужики.

Летит в туман моторов вереница;
Самолюбивый, скромный пешеход --
Чудак Евгений -- бедности стыдится,
Бензин вдыхает и судьбу клянет!

Осип Мандельштам

Ты смотришь в очи ясным зорям,
А город ставит огоньки,
И в переулках пахнет морем,
Поют фабричные гудки.

И в суете непобедимой
Душа туманам предана...
Вот красный плащ, летящий мимо,
Вот женский голос, как струна.

И помыслы твои несмелы,
Как складки современных риз...
И женщины ресницы-стрелы
Так часто опускают вниз.

Кого ты в скользкой мгле заметил?
Чьи окна светят сквозь туман?
Здесь ресторан, как храмы, светел,
И храм открыт, как ресторан...

На безысходные обманы
Душа напрасно понеслась:
И взоры дев, и рестораны
Погаснут все - в урочный час.

Декабрь 1906


Блок.

ПОпробуем отнести это к жанру городской поэзии...

Приди - взываю я к Тебе,
Но знаю - не придёшь.
Часы бьют полночь на стене,
На улице льёт дождь.

Окно открыв, вдыхаю воздух,
Он терпок, что вино пьянит,
Разложена кровать, мне нужен отдых,
Но ночь к себе сильнее всё манит.

Сжав зубы, лезу из окна.
Сил нет терпеть. Доколе?
Навстречу ветру ринулась душа,
Оставив тело на газоне...

Чего-то тихо тут стало как-то. Ну-ка, вот стихи о городе, ныне мёртвом уж лет триста, где мне приходилось бывать много раз - и, если удача не отвернётся, ещё побываю...

ЧУФУТ-КАЛЕ

Хранительницы каменного города,
Все ящерицы в сером и зелёном,
За час до наступления полудня
Одновременно прекращают перебежки
И застывают, головы задрав.

Через мгновенье город оживает,
И вместо ящерок - толпа одетых странно
Людей, что населяли эту крепость
Века назад - по улицам из камня
Бредут, сидят, выходят из пещер,

Гремят оружьем, жгут костры и стонут
От ран; смеются жутким смехом,
Едят и пьют, и молятся богам;
Их женщины, смуглы и груболицы,
Сидят с детьми, следя за очагом,

Иль заунывно воют об убитых.
А воины из-под бровей косматых
Протяжно-хмуро смотрят вниз, в долину.
Все это продолжается не дольше
Порыва ветра в тихий летний день,

И исчезает. И случайный путник,
Попавший в город, вырубленный в скалах,
Заметит призрак дикого народа,
Почувствовав неясные движенья
Вокруг себя, да еле слышный звук

Металла, голосов картавых,
И доносящийся невесть откуда запах
В котором пот и жареное мясо,
Кровь и навоз, и много разных трав -
Ошеломит и тут же пропадет.

Но вряд ли станет размышлять свидетель
О превращеньи ящериц в людей,
И почему одежда мирозданья -
Ткань времени - вдруг рвется, там где тонко,
Впуская в день, где крепок скифов дух.

Скорее он припишет эти вещи
Жаре, расплавившей архитектуру мыслей,
Воображенью, заплутавшему в пещерах,
Да колыхающейся сети маршрутов
Невидимых, рисуемых хвостами

Серозелёных бегающих трещин
На стенах, на ступенях и дорогах
Твердыни мёртвой, крепости-скалы,
Стоящей высоко и несравнимой
С любыми их равнинных городов.

© Алексей Андреев

Это - о Питере.

Песня об утреннем городе

Этот город - он на вид угрюм,
Краски Севера - полутона.
Этот город - он тяжелодум,
Реки в камень он запеленал.

А сейчас, дождями перемыт,
Пряча лужицы в своей тени,
Розовеет на Неве гранит
И дома стоят совсем одни.

Птичий гомон будит Летний сад,
Разминаются мосты, кряхтя.
Силуэты обрели фасад...
В эту ночь я у него в гостях.

(с) Евгений Клячкин

Аля-а-а-а!

Иерусалим-2002

Город стерт ногами лет в прах.
Шепот листьев и веков пыль.
Близ мечты терновой спит страх:
То ли сказка, то ли боль - быль.

Где-то там, среди ветвей, свет.
И туманы из семи нот
Кисеей скрывают слов бред.
По реке кровавой вскользь плот.

И дрожит в ночи небесных карт лист,
И несется вдаль зловещий крик месс.
Соловьев прощальный льнет свист
К алтарям войной истертых в пыль мест.


Олег Кувшинов.


Город на иврите - слово женского рода.

Ещё о Питере. Точнее, о Ленинграде.

* * *

Страшен город Ленинград:
он походит на трактат,
что переведён с латыни
на российский невпопад.
К людям улицы стоят
корешками золотыми.

Там летают снег и гарь.
Там гарцует медный царь
псевдо-первенец великий
с головою многоликой
над жестянкой невских вод
серых, как водопровод.

В Ленинграде моря нет –
только камни да каналы,
да болот полуподвалы,
да дворцы без эполет –
на ближайших триста лет
море спрятано в анналы.

Но на Невский, как бывало,
вывел даму удалой её валет.

© Александр Величанский

И здесь пыль повытираю, тексты поменяю. Эх, не попаду я через неделю в Питер, как хотелось.

ВОЗДУХОПЛАВАТЕЛЬНЫЙ ПАРК

В начале пригородной ветки
Обрыв платформы под овраг,
И там на проволочной сетке:
"Воздухоплавательный парк".
Названье плавно и крылато.
Как ветрено и пусто тут!
Поселок окнами к закату,
И одуванчики растут.
Вдали от музык и парадов,
На петроградском рубеже,
Паренье первых аппаратов!
Ты не вернешься к нам уже.
И, принеся одни убытки,
Под торжество болотных жаб,
Разползся до последней нитки
Тёмно-зеленый дирижабль.
И тех людей забыты лица,
Снесен амбар тот и барак,
Но пусть нам все-таки приснится
Воздухоплавательный парк!
Чтоб нам летать и удивляться:
Деревьев нет и листьев нет,
Горит вверху иллюминация
Организованных планет,
И самолёты-вертолёты
Гнездятся в верхних облаках,
И где-то первые пилоты
Лежат - пропеллер в головах,
И электричка рядом бродит,
Огнями вытравляя мрак.
И в белом платье тень приходит
В Воздухоплавательный парк...

© Александр Кушнер

В горячем городе, где все черноволосы
И редко говорят на русском языке,
И все родимое настолько вдалеке,
Что дети задают безумные вопросы.

Вот в этом городе российские матросы,
Блондины с положительным Пирке,
Искали, как пройти на Виа Долороза,
Чтоб там им погадали по руке.

Я подошел, узнавши земляков,
И рассказал, и встал вполоборота,
И впитывал, почти не разбирая слов,
С той стороны, где Яффские ворота,
Пронзительную фальшь есенинских стихов.

Семен Гринберг.

ПРОЩАНИЕ С ПАРИЖЕМ

Напоследок - дурацкий круиз
По прелестной и грязной реке,
Вдоль прекрасных и грязных дворцов,
Мимо вечных каштанов.

Мы огнями врезаемся в ночь,
Потому возле наших бортов
Скачет свита в безумных лучах -
Мошки, мушки, букашки.

И безумные эти лучи
Вырывают из тьмы берега.
И немытые своды мостов
Проплывают над нами.

А на стрелке того островка,
Где и я, было дело, сидел,
Там студенты в обнимку лежат -
Дети вечных каникул.

И безумные наши лучи
Вырывают студентов из тьмы.
И студенты, объятья разжав,
Слепо хмурятся свету.

Не буди, ослепление, дурь!
Не лети, мотылек, на огонь!
Не стреляй в меня, бедный студент,
Как пойдет заваруха!

Мой джинсовый нечесаный брат,
Мой суровый возлюбленный сын,
Обнимайся с подружкой своей,
Я проехал, проехал.

Отгорели дурные лучи,
Отгремел корабельный джазмен,
Лишь река все течет и течет -
И грязна, и прелестна.

(с) Дмитрий Сухарев, 1978. Муз. Сергея Никитина.

Рождество во Львове

Xристово Рождество - великий праздник -
Идет из дома в дом, от церкви к церкви,
Привычным голосом нашептывает сказки,
Когда несмелый зимний день померкнет.

Волхвы заботливо дары разносят,
У каждого второго нос малинов...
На плечи город свой камзол набросил,
Который долго спал под нафталином.

В разливе шумном ряженых процессий
Блукают с толку сбитые трамваи,
И ними улиц лабиринт запружен.

И нехристь валит в церковь с чистым сердцем...
Смеется, двери храма открывая,
Январь - пора белесой, хрупкой стужи...

1990

Это я - раскапыватель забытых тем

Патриаршие пруды

Город спит. Наутро сильный холод...
Мокнут клены около воды.
Ветер бродит, ветками исколот,
Морщит Патриаршие пруды.

Нет часов, и разобраться трудно:
Может, пять, а может, без пяти...
Вот уже на улицах безлюдных
Первые троллейбусы в пути.

Как прозрачно на бульварах стало:
Осень, расточительно щедра,
Столько листьев за ночь разбросала -
Их, пожалуй, за день не убрать.

Дворник наш ворчит на эти клены
И, до солнца встав, часов с шести,
Заметает листья на газоны,
Словно осень можно замести.

(с) Сергей Стеркин

Славный город, что на море, далеко, но нашенский.
Порт-столица и в Приморье центр всей коммерции.
Знаменит своей погодой, криминалом и главой...

И только море воды
И только море воды
И только море омывает этот город
Со всех его трёх сторон

В основном всё населенье моряки и рыбаки.
Остальные все крутые держат в бардачках стволы.
Едут в джипах по дорогам между выбоин и ям...

И только море воды
И только море воды
И только море омывает этот город
Со всех его трёх сторон

А на лестничной площадке курят химку пацаны.
Понакурятся и гонят, и мешают видеть сны.
Их отцы пьют дома водку и ругают матом жён...

И только море воды
И только море воды
И только море омывает этот город
Со всех его трёх сторон

Но заезжему туристу странной вещи не понять.
Здесь красивые девчонки, их так хочется обнять.
Они, правда, знают себе цену, их так просто не возьмёшь...

И только море воды
И только море воды
И только море омывает их тела со всех выпуклых сторон

И в друг мне стало страшно, что заражусь я СПИДом.
А при таком туризме бессмыслены обиды.
И будет не до смеха, когда такие шутки.
И скажут: вот потеха - он сдох от проститутки...

И только море воды
И только море воды
И только море омывать будет город,
Где прожил так мало лет.

Камчатка

Был обычай у предков наших на восток на заре креститься.
И в беде от сохи и пашни их манила пером Жар-птица.
С голодухи - потуже пояс, натянув армячишко рваный,
Уходили на дальний поиск от господ на восток Иваны.
За мечтою, хмельнее браги, кровь бродягам вздувала вены,
Уводя за Урал ватаги - на Амур, Колыму и Лену.

Тропы в топях костьми устлали, пОтом волоки оросили
Открыватели дальних далей, ходоки на восток России.
А проведав, хранили строго тайну тех, кто цингой заморен,
Кто рубил по пути остроги... А Жар-птица жила за морем,
В бирюзовой прозрачной бухте, той, что в споре однажды выдал
Им, отважным, могучий Кутха, узкоглазый Камчатский идол.

Из-за леса сверкнет зарницей, ярким днем полыхнет по странам,
А на ночь запирает птицу жадный Кутха в шатер вулкана...
И, от глаза пришельцев пряча, в бубен лупит шаман горбатый...
День и ночь сторожат Авачу в океане три камня-брата...

Но однажды привел ватагу на погибель шаману-Кутхе
Русский штурман Иван Елагин срубы ставить в подкове бухты.
И нашли корабли фарватер меж камней в голубой лазури,
А шаман провалился в кратер и столетия трубку курит...
Не поверил бы я в поверье - в каждом домысле есть граница,
Да, видать, обронила перья в бухте той и моя Жар-птица...

В чудо-городе, у причала... Ярче, чище не знал красы я.
И отсюда берет начало в безграничность моя Россия...

А еще, если взять на веру, все, о чем говорят в народе,
Полюбила Жар-птица север. Днем и ночью по тундре бродит...

(с) Эмиль Куни - Аркадий Куни

Пусть его считают сакзкой,но он БЫЛ...

ГОРОД ВОД

Был он, за шумным простором
Грозных зыбей океана,
Остров, земли властелин.
Тает пред умственным взором
Мгла векового тумана,
Сумрак безмерных глубин.

Было то — утро вселенной,
Счет начинавших столетий,
Праздник всемирной весны.
В радости жизни мгновенной,
Люди там жили, как дети,
С верой в волшебные сны.

Властвуя островом, смело
Царства раздвинул границы
Юный и мощный народ...
С моря далеко горело
Чудо всесветной столицы,
Дивного Города Вод.

Был он — как царь над царями.
Все перед ним было жалко:
Фивы, Мемфис, Вавилон.
Он, опоясан кругами
Меди, свинца, орихалка,
Был — как огнем обнесен!

Высилась в центре громада
Храма Прозрачного Света —
Дерзостной воли мечта,
Мысли и взорам услада,
Костью слоновой одета,
Золотом вся залита.

Статуи, фрески, колонны,
Вязь драгоценных металлов,
Сноп самоцветных камней;
Сонм неиссчетный, бессонный,
В блеск жемчугов и кораллов,
В шелк облаченных людей!

Первенец древнего мира,
Был он единственным чудом,
Город, владыка земель,
Тот, где певучая лира
Вольно царила над людом,
Кисть, и резец, и свирель;

Тот, где издавна привыкли
Чтить мудрецов; где лежали
Ниц перед ними цари;
Тот, где все знанья возникли,
Чтоб обессмертить все дали
Благостью новой зари!

Был — золотой Атлантиды
Остров таинственно-властный,
Ставивший вехи в веках:
Символы числ, пирамиды,—
В Мексике жгуче-прекрасной,
В нильских бесплодных песках.

Был,— но его совершенства
Грани предельной достигли,
Может быть, грань перешли...
И, исчерпав все блаженства,
Все, что возможно, постигли
Первые дети Земли.

Дерзко умы молодые
Дальше, вперед посягнули,
К целям запретным стремясь...
Грозно восстали стихии,
В буре, и в громе, и в гуле
Мира нарушили связь.

Пламя, и дымы, и пены
Встали, как вихрь урагана;
Рухнули тверди высот;
Рухнули башни и стены,
Все,— и простор Океана
Хлынул над Городом Вод!

1917
В.Я.Брюсов

Это - одно из самых любимых мной стихотворений у Брюсова.

* * *

Когда-нибудь, верша итог делам,
Как бы случайно, в скобках или сноской,
Я возвращусь в первоначальный хлам,
Зовущийся окраиной московской.
Любой пустырь от давешних времён
Мне здесь знаком на радость и на горе,
А чья вина? Я не был здесь рождён –
Но и страна не рождена в позоре.
Никто, как я, не ведал жизни той,
Где от весны к весне, от даты к дате
Такой подробной, бережной тоской
Озёрца луж исходят на закате,
Где всё, что мне привиделось потом –
Пророки, полководцы и поэты –
Всё взращено прекрасным пустырём,
Раскинувшимся за моим двором,
Под грохот железнодорожной Леты,
Где перегаром пахло из канав,
Ночами пьяных укрывал овражек –
И брезжило на трезвых лицах вражьих
Осуществленье смехотворных прав.

Нас нет совсем. Мы вымерли почти.
Мы выжили, мы выросли врагами,
Прокладывая ощупью пути
На родину, что стонет позади,
Мерцая, как звезда за облаками, –
Пока не хлынет царственное пламя,
Чтоб белый свет прикончить и спасти.

© Александр Сопровский, 1974

* * *

Иногда в пригородах Москвы
где сохранились еще остатки деревень
где на лицах и на одежде неровные швы
еще наказывают за принцип "будет пища - будет день"

ведро уголька, оцинкованный бачок
пропадают то тут, то там вдруг
и все знают, что вор - спившийся тихий дурачок,
а что случается с ворами, знают от деревенских старух

а те помнят, что было с отцом этого мужичка
в каком-то глухом семидесятом году
а что тогда можно было украсть - бумагу из нужника,
но за это убили его ночью, в грозу

когда он спал в комнате с отдельным входом,
вспыхивали молнии и гремел гром
деревенские жители пришли к нему в плохую погоду.
а сегодня ночью в подмосковье обещают шторм

но пока еще солнышко еле закрыто тучками
деревенский дурачок наблюдает за игрой мальчишек в футбол
и своими грубоватыми, но незлыми шутками
сопровождает каждый забитый гол

его лицо в застарелых гематомах
светлые усы, немного белорусский вид
во время вспышки молнии, между ударами грома
мне представляется в момент, когда он будет убит

с холма, где он сидит, ему, словно пташке
хорошо видны новостройки, корпуса,
живи он в новой девятиэтажке
ему не страшна была бы надвигающаяся гроза

потому что городские, в отличие от деревенских
не судят никого ни за что, и уже
не ценят оцинкованных бачков и старых стульев венских
там, где четыре квартиры на каждом этаже

там другое отношение к смерти и жизни
там могут убить просто так, а не кражу козы
там не сглазят, там заговорят от алкоголизма,
там тяжело - животное не оживает во время грозы

ещё бы год, но нет - приговорён воришка,
я отворачиваюсь и сигарету бессильно грызу
слышен радостный крик - гол забили мальчишки
ветер, который сейчас шевелит мои волосы -
к ночи пригонит грозу

© А. Родионов

***Вламывается Эрманита с песТней***

Покидаю город Таллин,
Состоящий из проталин,
На сырых ветрах стоящий,
Уважающий сельдей,
В море синее глядящий,
Работящий и гулящий,
И отчасти состоящий
Из не выпивших людей.

Что мне шпили, что мне тальи -
Я уехал от Натальи.
С морем борется гремящим
Пароход мой, как Антей,
Переборками скрипящий,
Как большой и старый ящик,
И отчасти состоящий
Из несломанных частей.


Где ты, милый город Таллин?
Я плутаю без Натальи.
Это было настоящим,
Остальное - небольшим.
И на палубе гудящей
Я стою, во тьме курящий
И отчасти состоящий
Из нераненой души.


Возвращусь я в город Таллин,
Состоящий из Натальи,
По сырым ночам не спящей,
Ожидающей вестей.
И всецело состоящей,
И всецело состоящей,
И всецело состоящей
Из любимых мной частей.


(с) Юрий Визбор, 1978

В те времена название эстонской столицы писалось с одной "н" в конце, просьба не обвинять автора в безграмотности!

Много стихов про Питер уже было, конечно. Пусть будет ещё один.

Признание в любви, или начало прощания

1

Мокрый ветер – на том берегу,
Где в болото уткнулось копыто,
Где размыт горизонт – и в снегу
Даль морская заботливо скрыта,
Суматошные верфи в чаду
Со стенаниями кабестана...
Не к твоей ли земле припаду
Напоследок – легко и устало?

Было время седым парикам,
И за неосторожное слова –
Шпага в грудь. И ходил по рукам,
Сердце радуя, список Баркова.
Было – в страхе крестился народ,
И, посмертно справляя победу,
С постамента венчанный юрод
Угрожал бесталанному шведу.

Всё пройдёт – и быльём порастёт.
Было время – стреляли с колена,
Было время – на двор да в расход,
И у губ – розоватая пена.
Хмурый ветер дырявил листву.
Рдело облако флагом погрома.
Этот дух отлетел на Москву
За компанию с предсовнаркома.

Над каналами стало светлей,
И задворки глядят, как музеи.
Почерневшие ветки аллей
На ветру зазвенели свежее.
Да и злое заклятье снято,
И небось на подножку трамвая
Не подсядет неведомо кто,
Хромоту неприметно скрывая.

Время – нежной морской синеве
С ощутимым оттенком металла.
Ветру свежему – вверх по Неве.
Горькой памяти время настало,
Тайной вольности. Время прямей
Выговаривать каждое слово
Под шуршанье могучих ветвей
Над аллеями сада ночного.

2

Мостовыми горизонт распорот,
Вертикали золотом горят –
И пойдёт раскручиваться город,
Каменный выстраивая лад.
Начерно разыгранная в камне
Тема объяснения в любви –
Слишком эта музыка близка мне,
Навсегда растворена в крови.
Слышится – трамвайными звонками,
Брезжится – рассветной желтизной,
Как гудел Литейный под ногами,
Как Нева плескалась за спиной.
Воды, разграфлённые мостами.
Вереницы движущихся зданий.
Мы в лицо припомним каждый дом.
Мы в разлуке жить не перестанем.
Мужество ценой любви поставим –
И бессилье к трусости сведём.
И опять, на развороте круга
Скорость увеличивая вширь,
Каменная вздрогнет центрифуга –
И пойдёт собор, как поводырь.
И вокруг собора, шпиля, башни
Нас уже закружит без конца
Выстраданно светлый и бесстрашный
Город, окликающий сердца.

3

Белёсые сумерки в Летнем саду.
Навеки в груди колотьё.
Сюда со страной я прощаться приду,
К державным останкам её.

Закружится в сумерках город, и снег
Затеплится, тая в горсти.
На очереди – безоглядный побег,
И прошлого нам не спасти.

Я холод от камня привычно стерплю,
Коснусь напоследок его –
И крикну: – Люблю тебя! слышишь, люблю –
Справляй же своё торжество.

Мне слишком по нраву твоя прямота
И поздняя гордость твоя.
Но где там, когда уже клетка пуста,
И – только вперёд – колея.

Ну, вот и попробуем: только вперёд...
Надолго? Навек? Навсегда?
Ну что ж, оттолкнись от земли, самолёт,
Гори, бортовая звезда.

Чтоб сердце рвалось до скончания сил,
Одним обжигая огнём
И город, который, как песню, любил –
И песню о городе том.

© Александр Сопровский

МЕКСИКАНСКИЙ РОМАНСЕРО

Кактус, пальма, агава.
Солнце встаёт с Востока,
улыбаясь лукаво,
а приглядись - жестоко.

Испепелённые скалы,
почва в мёртвой коросте.
Череп в его оскале!
И в лучах его - кости!

С голой шеей, уродлив,
на телеграфном насесте
стервятник - как иероглиф
падали в буром тексте

автострады. Направо
пойдешь - там стоит агава.
Она же - налево. Прямо -
груда ржавого хлама.

___

Вечерний Мехико-Сити.
Лень и слепая сила
в нем смешаны, как в сосуде.
И жизнь течёт, как текила.

Улицы, лица, фары.
Каждый второй - усатый.
На Авениде Реформы -
масса бронзовых статуй.

Подле каждой, на кромке
тротуара, с рукою
протянутой - по мексиканке
с грудным младенцем. Такою

фигурой - присохшим плачем -
и увенчать бы на деле
памятник Мексике. Впрочем,
и под ним бы сидели.

___

Сад громоздит листву и
не выдает нас зною.
(Я не знал, что существую,
пока ты была со мною.)

Площадь. Фонтан с рябою
нимфою. Скаты кровель.
(Покуда я был с тобою,
я видел все вещи в профиль.)

Райские кущи с адом
голосов за спиною.
(Кто был все время рядом,
пока ты была со мною?)

Ночь с багровой луною,
как сургуч на конверте.
(Пока ты была со мною,
я не боялся смерти.)

___

Вечерний Мехико-Сити.
Большая любовь к вокалу.
Бродячий оркестр в беседке
горланит "Гвадалахару".

Весёлый Мехико-Сити.
Точно картина в раме,
но неизвестной кисти,
он окружен горами.

Вечерний Мехико-Сити.
Пляска весёлых литер
кока-колы. В зените
реет ангел-хранитель.

Здесь это связано с риском
быть подстреленным сходу,
сделаться обелиском
и представлять Свободу.

___

Что-то внутри, похоже,
сорвалось и раскололось.
Произнося "О, Боже",
слышу собственный голос.

Так страницу мараешь
ради мелкого чуда.
Так при этом взираешь
на себя ниоткуда.

Это, Отче, издержки
жанра (правильней -ё жара).
Сдача медная с решки
безвозмездного дара.

Как несхоже с мольбою!
Так, забыв рыболова,
рыба рваной губою
тщетно дергает слово.

___

Веселый Мехико-Сити.
Жизнь течёт, как текила.
Вы в харчевне сидите.
Официантка забыла

о вас и вашем омлете,
заболтавшись с брюнетом.
Впрочем, как все на свете.
По крайней мере, на этом.

Ибо, смерти помимо,
всё, что имеет дело
с пространством, - все заменимо.
И особенно тело.

И этот вам уготован
жребий, как мясо с кровью.
В нищей стране никто вам
вслед не смотрит с любовью.

___

Стелющаяся полого
грунтовая дорога,
как пыльная форма бреда,
вас приводит в Ларедо.

С налитым кровью глазом
вы осядете наземь,
подломивши колени,
точно бык на арене.

Жизнь бессмысленна. Или
слишком длинна. Что в силе
речь о нехватке смысла
оставляет - как числа

в календаре настенном.
Что удобно растеньям,
камню, светилам. Многим
предметам. Но не двуногим.

© Иосиф Бродский

Написано это было много лет назад.Но сегодня звучит еще актуальней...

Рафаэль Альберти.


НЬЮ-ЙОРК
(Уолл-стрит в тумане.
С борта "Бремена")

Почудилось, что утренний туман
сгущается, чтоб спрятать преступленье.

Там,
там вдали клубились,
бесчинствовали испаренья нефти,
ее несметных залежей, на цифры
переведенных, сложенных в подземной
сокровищнице - в сейфах-тайниках.
Их заковали в сталь и берегут
ревниво на глубинах недоступных,
глухих, куда с трудом их опустили
худые, изможденные нуждою
и никому не ведомые люди.

Нет, это не почудилось, когда я
взглянул на небо: спицы небоскребов,
экспрессов, мчащихся по вертикали, -
я все это увидел, просыпаясь.

Там,
там вдали, в шальном круговороте,
хрустели человеческие кости,
и в тягостное громыханье стали
врывался жалкий ропот тростника
растоптанного, табака и кофе,
мольба - все никло в нефтяном угаре,
охвачено горячкой нефтяною,
тонуло в бурном нефтяном прибое.

Я видел, как, переодетый в камень,
с бесчисленными прорезями окон,
перед глазами ширился и рос
преступник, как тянулся к облакам он.
Я это видел, слышал наяву.

Там,
там, среди копоти и вихрей пыли,
гудел призыв к насилью, грабежу;
его глушил моторов гул: суда,
отчаливая, шли к чужому небу,
на острова. И воздух оглашала
наемников вооруженных ругань.

Охрипший голос бушевал над молом,
над пальмовыми рощами, над лесом
голов и рук, отрубленных мачете.
И, жалобно стеная,
под стоны собственные низвергаясь в море
с затянутых туманом небоскребов,
мелькали: Никарагуа,
Сан-Доминго,
Гаити,
с забрызганными кровью берегами.
Их завыванья смешивались с воплем
Виргинских островов, американцам
недавно проданных на поруганье,
с хрипеньем Кубы,
Мексики проклятьем.
Колумбия,
Панама,
Коста-Рика,
Боливия,
Пуэрто-Рико,
Венесуэла,
чуть видные сквозь испаренья нефти,
охвачены горячкой нефтяною,
тонули в бурном нефтяном прибое.
Все это я увидел, я услышал в густом тумане,
и не только это.

Нью-Йорк. Уолл-стрит: залитый кровью банк,
гангреною разъеденные бронхи;
бесстрастных спрутов щупальца, готовых
все соки выжать из других народов.

Из этих сейфов вышли фарисеи,
посланцы ряженые грабежа:
Дэньелзы, Кэфри - дула револьверов
по гангстерской наставленных указке.

А ты, свобода, где ты? Темь вокруг.
Где факел твой, где ореол былой?
Ты пала, ты в бесчестии, в грязи.
На улицах твоей торгуют тенью.

Не терпится, неймется заправилам
вражды: вооруженное вторженье
за облака им грезится - чтоб кровью
полить светил нетронутых долины.

Америка, я сквозь туман твой слышу
замученных тобой народов вопли,
их речь, родную мне, их гнев... Запомни:
когда-нибудь настанет час расплаты.

Когда-нибудь, я верю, все тринадцать
полос твоих, все сорок восемь звезд
сгорят дотла в огне освобожденья,
в занявшемся пожаре нефтяном.

Пролистала тему и с удивлением обнаружила, что этот город мы совершенно обошли вниманием А уж он быть упомянутым ей-богу стоит

Венеция

Поздно. Гиганты на башне
Гулко ударили три.
Сердце ночами бесстрашней,
Путник, молчи и смотри.

Город, как голос наяды,
В призрачно-светлом былом,
Кружев узорней аркады,
Воды застыли стеклом.

Верно, скрывают колдуний
Завесы черных гондол
Там, где огни на лагуне
— Тысячи огненных пчел.

Лев на колонне, и ярко
Львиные очи горят,
Держит Евангелье Марка,
Как серафимы крылат.

А на высотах собора,
Где от мозаики блеск,
Чу, голубиного хора
Вздох, воркованье и плеск.

Может быть, это лишь шутка,
Скал и воды колдовство,
Марево? Путнику жутко,
Вдруг… никого, ничего?

Крикнул. Его не слыхали,
Он, оборвавшись, упал
В зыбкие, бледные дали
Венецианских зеркал.

© Николай Степанович Гумилев

И ещё про Питер, про речку Карповку...

БЕЛАЯ НОЧЬ НА КАРПОВКЕ

На берегу
тишайшей реки Карповки
стою спокойно,
окруженный тишиной
заботливой и теплой белой ночи.
О, воды Карповки,
мерцающие тускло!
О, чайка,
полуночница, безумица,
заблудшая испуганная птица,
без передышки машущая крыльями
над водами мерцающими Карповки!
Гляжу спокойно
на мельканье птичьих крыльев,
гляжу спокойно
на негаснущий закат,
и сладко мне
в спокойствии полнейшем
стоять над узкой,
мутной,
сонной Карповкой,
а чайка беспокойная садится
неподалеку
на гранитный парапет.
Все успокоилось теперь
на берегах
медлительной донельзя
речки Карповки.

© Геннадий Алексеев

* * *

Там, где Рыбинск и Волга,
Там привиделось мне,
Что уснул я надолго
На чужой стороне,

И на ветхом погосте,
Неотесан и груб,
Греет старые кости
Деревянный тулуп.

© Александр Гитович

Песня свободы

Из дальних стран пришел бродяга нищий
И все бродил по улицам Мадрида.
Но не просил ни крова он, ни пищи,
Он только пел, пел для тебя,
Старый Мадрид.

При первом слове той чудесной песни
Склонились девушки со всех балконов,
Весь город ожил, улицы воскресли,
Смеялся, плакал и вздыхал
Старый Мадрид.

- Где были вы, сеньор, все эти годы?
Где прятали ваш голос, ваши песни?
И неужели музыка Свободы
Всех песен вам дороже и милей?

- Я был в изгнанье, под холодным солнцем,
Но не жалел, что полюбил Свободу.
Кому дано за Родину бороться,
Тот чаще всех живет в разлуке с ней.

И снова, снова струны трогал странник,
И трепетал жасмин в садах Мадрида.
Летели дни... А патриот-изгнанник
Все звонче пел, пел для тебя,
Старый Мадрид!

Когда же враг в Испанию ворвался,
И черный дым затмил чело Мадрида,
Он, как герой, на улицах сражался
И с честью пал. Пал за тебя,
Старый Мадрид.

(с) Новелла Матвеева

* * *

Зеленая листва, поезда синие и белые
из окон вагона хороший вид на крысятник
прощай, говорю, Москва угорелая
я уезжаю в одинцовский бомжатник

я вижу новостройки, вижу бабенок
катящих коляски по тротуарам
пусть будет сыт и счастлив каждый ребенок
а я возвращаюсь к одинцовским татарам

я вижу большие торговые комплексы
народ запасается на выходные алкоголем
гекалитры водки, тонны джинтоника
а я возвращаюсь к одинцовским троллям

я возвращаюсь в заповедник гоблинов
я возвращаюсь к себе на местность
я возвращаюсь к жителям Догвилля
сказать мягче мешает природная честность

у каждого округа свои неприятные черты
свой скелет в шкафу на каждой улице
везде свои челы, свои кроты
у каждого района своя кадров кузница

игровые залы с этнической музыкой
танцевальные кафе с экзотической ноткой
я возвращаюсь к одинцовским лузерам
чтобы забыть о своих неудачах за водкой

и светит мне свет в вечерней серости
и освещенное розовым мое лицо расплывается
это реклама того, чего я из-за бедности
еще в своей жизни не покупал ни разу

© А. Родионов

Хорошую тему забросили!

Москва, метро - час пик

Сияет, сверкает, искрится!
Хрусталь, жемчуга, серебро!
И, как говорится,
Столица гордится
Недаром, что есть в ней метро.
Родные подземные кущи
Прекрасны, как дивный мираж:
Таганка, Фили, Баррикадная - лучше
Чем Зимний дворец - Эрмитаж!
Вот станция - чисто "барокко".
А это, гляди-кось, "ампир"!
Вот строгий "модерн",
Это станция Сокол -
Похоже на царский сортир!
А вот галерея скульптуры:
Вот дядька с лопатой стоит,
Вот тетька, а рядом колхозные куры.
Все бронза да красный гранит!
И лица суровые эти
В толпу с постаментов глядят,
А люди несутся, и трудно ответить,
Где зритель, а где - экспонат?
Сердитые серые бабки,
Печальный учащийся негр,
Киргизы в халатах и войлочных шапках
За каждый сражаются метр.
Мешочники плотной стеною
Штурмуют состав голубой.
Вот дяденька в шляпе, в очках, с бородою,
Попал, как окурок в прибой.
Открылися двери натужно,
Взревел, обезумев, народ!
Тем хочется внутрь, а этим - наружу.
Посмотрим, чья сила возьмет!
Ворвались, смели, побежали,
Киргизов затерли в углу,
А грустного негра с разбегу прижали
Расплывшимся носом к стеклу!
Откуда ты, брат по напасти?
Что делает злая судьба!
На что променял голубые лампасы,
Покинул зачем баобаб?!
Он медлит с ответом и медлит,
Мечтатель, отнюдь не хохол.
Глазами вращает, кряхтит и взАыхает,
Ногой упирается в пол.
Грохочут на стыках вагоны,
Как в долгом запутанном сне.
Несутся во мраке людей миллионы...
И хочется выкрикнуть мне:
Отройте ж метро в новостройки!
Проройте второе кольцо!
Настройте, настройте,
Настройте, настройте
Побольше подземных дворцов!

© Владимир Капгер, 1981

НАД НЕВОЙ

Поздней ночью над Невой,
В полосе сторожевой,
Взвыла злобная сирена,
Вспыхнул сноп ацетилена.

Снова тишь и снова мгла.
Вьюга площадь замела.

Крест вздымая над колонной,
Смотрит ангел окрыленный
На забытые дворцы,
На разбитые торцы.

Надо льдом костры горят,
Караул идет в наряд.
Провода вверху гудят:
Славен город Петроград!

В нише темного дворца
Вырос призрак мертвеца,
И погибшая столица
В очи призраку глядится.

А над камнем, у костра,
Тень последнего Петра –
Взоры прячет, содрогаясь,
Горько плачет, отрекаясь.

Ноют жалобно гудки.
Ветер свищет вдоль реки.

Сумрак тает. Рассветает.
Пар встает от желтых льдин.
Желтый свет в окне мелькает,
Гражданина окликает
Гражданин:

– Что сегодня, гражданин,
На обед?
Прикреплялись, гражданин,
Или нет?

– Я сегодня, гражданин,
Плохо спал:
Душу я на керосин
Обменял.

От залива налетает резвый шквал,
Торопливо наметает снежный вал –
Чтобы глуше еще было и темней,
Чтобы души не щемило у теней.

© Вильгельм Зоргенфрей

Это старое. Двадцатые годы. Цитировалось в известной (а может, уже и не известной) речи Жданова.

А вот этого города, кажется, и не было еще...


Стокгольм

Зачем он мне снился, смятенный, нестройный,
Рождённый из глуби не наших времен,
Тот сон о Стокгольме, такой беспокойный,
Такой уж почти и нерадостный сон...

Быть может, был праздник, не знаю наверно,
Но только все колокол, колокол звал;
Как мощный орган, потрясенный безмерно,
Весь город молился, гудел, грохотал...

Стоял на горе я, как будто народу
О чём-то хотел проповедовать я,
И видел прозрачную тихую воду,
Окрестные рощи, леса и поля.

"О, Боже, - вскричал я в тревоге, - что, если
Страна эта истинно родина мне?
Не здесь ли любил я и умер не здесь ли,
В зеленой и солнечной этой стране?"

И понял, что я заблудился навеки
В слепых переходах пространств и времён,
А где-то струятся родимые реки,
К которым мне путь навсегда запрещён.

© Н.С. Гумилёв

***

Ах ты, матушка Москва, ты веселою была!
Ты веселою была, привокзальною!
Что за люди кладь несли!
Что за лютики цвели
Ровно два осенних дня!
Ох, Господь, спаси меня.
Ах ты, матушка Москва, ты приветливой была,
Ты приветливой была, хлебосольною!
Мол, усталый пассажир,
Ешьте манго да инжир,
(Огурец, меж тем, храня),
Ох, Господь, спаси меня.
Ах ты, матушка Москва, ты ехидною была!
Закрутила, завела да запутала!
Подворотнею-двором
От таверны до метро,
Время быстрое браня…
Ох, Господь, спаси меня.
Ах ты, матушка Москва, ты прикольною была!
Ты прикольною была, разговорною:
На вот радиоэфир
И вещай на целый мир,
Мыслеформами звеня.
Ох, Господь, спаси меня.
Ах ты, матушка Москва, ты бессонною была,
Ты бессонною была, неуемною!
Мчал во тьме ночной ковбой,
Взяв сольфеджио с собой,
Соль-мажор на грудь приняв…
Ох, Господь, спаси меня.
Ах ты, матушка Москва, ты пророческой была!
Ты пророческой была, Патриаршею!
То ли лебедем плыла,
То ли масло разлила,
А метаться-то – поздняк…
Ох, Господь, спаси меня.
Ах ты, матушка Москва, ты глазастою была!
Ты глазастою была, незнакомою!
Море зала, рампы свет,
Я ли, здесь ли, есть ли, нет,
С чем остаться, что менять…
Ох, Господь, спаси меня.
Ах ты, матушка Москва, ты заботливой была!
Ты заботливой была, даже ласковой!
С апельсинами в руке,
На немецком языке,
Не дала душе слинять,
Ох, Господь, спаси меня!
Ах ты, матушка Москва, ты растрепанной была,
Ты растрепанной была, распрощальною!
Слово за слово, и вот
От перрона отплывет
Диво-лодка, вся в огнях.
Ох, Господь, спаси меня.
Что-то было, чего не бывало –
Все мне мило, да только мало.
Уснем, неуверенные,
В сомненьях-решеньях,
Сберечь бы доверенное,
Раздать задушевное.

(с) Екатерина Ачилова

Вена уже была. Ну, так я все равно добавлю. Очень уж красиво.

Федерико Гарсиа Лорка
Маленький Венский вальс

Десять девушек едут Веной.
Плачет смерть на груди гуляки.
Есть там лес голубиных чучел
и заря в антикварном мраке.
Есть там залы, где сотни окон
и за ними деревьев купы...
О, возьми этот вальс,
этот вальс, закусивший губы.

Этот вальс, этот вальс,
полный смерти, мольбы и вина,
где шелками играет волна.

Я люблю, я люблю, я люблю,
я люблю тебя там, на луне,
и с увядшею книгой в окне,
и в укромном гнезде маргаритки,
и в том танце, что снится улитке...
Так порадуй теплом
этот вальс с перебитым крылом.

Есть три зеркала в венском зале,
где губам твоим вторят дали.
Смерть играет на клавесине,
и танцующих красят синим,
и на слезы наводит глянец...

А над городом - тени пьяниц...
О, возьми этот вальс,
на руках умирающий танец.

Я люблю, я люблю, мое чудо,
Я люблю тебя вечно и всюду,
и на крыше, где детство мне снится,
и когда ты поднимешь ресницы,
а за ними, в серебряной стуже, -
старой Венгрии звезды пастушьи,
и ягнята, и лилии льда...
О возьми этот вальс,
этот вальс "Я люблю навсегда".

Я с тобой танцевать буду в Вене
в карнавальном наряде реки,
в домино из воды и тени.
Как темны мои тростники!..
А потом прощальной данью
я оставлю эхо дыханья
в фотографиях и флюгерах,
поцелуи сложу перед дверью -
и волнам твоей поступи вверю
ленты вальса, скрипку и прах.

ничо если я тут это... ?
(немнога раслаблю(сь) )

Славен город Замудонск,
Что на речке на Моче,
Реют флаги Замудонска
На пожарной каланче.

Там живут не англичане,
Там живут замудончане,
Не татары, не чухонцы,
А простые замудонцы.

Там сияет штукатурко-
Ю родильный комбинат,
Где во славу Замудонска
Замудончиков родят.

Славен город Замудонск!
Ширится его движенье
За обильное всегда
Замудонцев размноженье.


Владлен Гаврильчик, 1965

воттеперь меня точно забанят

а вот ещё:


СПЕЦСТИХИ

Погасли звезды. Утреннее небо
Сиреневый приобретало цвет.
Торжественно всходило «Ленгорсолнце»,
Приятный разливая «Ленгорсвет».

Защебетали нежно птички,
Глас раздавался электрички,
Имело быть изящных туч паренье.
На улицах возникло оживленье
Трудящихся, спешащих на заводы,
Трудящихся, стремящихся везде
Прославить свою Родину в труде
И уберечь от всяческой невзгоды.

И я сижу в трамвае, увлеченный
Порывом трудового вихря,
Хороший и ни в чем не уличенный,
Читая книжку про майора Вихря.

В.Гаврильчик 1966

Где воздух "розоват от черепицы",
где львы крылаты, между тем как птицы
предпочитают по брусчатке пьяццы,
как немцы иль японцы, выступать;
где кошки могут плавать, стены плакать,
где солнце, золота с утра наляпать
успев и окунув в лагуну локоть
луча, решает, что пора купать, -
ты там застрял, остался, растворился,
перед кофейней в кресле развалился
и затянулся, замер, раздвоился,
уплыл колечком дыма, и - вообще
поди поймай, когда ты там повсюду -
то звонко тронешь чайную посуду
церквей, то ветром пробежишь по саду,
невозвращенец, человек в плаще,
зека в побеге, выход в зазеркалье
нашел - пускай хватаются за колья, -
исчез на перекрестке параллелей,
не оставляя на воде следа,
там обернулся ты буксиром утлым,
туч перламутром над каналом мутным,
кофейным запахом воскресным утром,
где воскресенье завтра и всегда.

Лев Лосев

2 shishoq

Если Вас кто-то задумает банить, дайте мне знать. Банить человека, украшающего стихами Льва Лосева форум "Поэзия", нельзя. Я сказала. Хоть я и не глобальный модератор и даже не локал, но я - это я, и я буду громко орать в вашу защиту.

А у меня тоже стихи в эту тему. Вообще-то это песня. Мне очень нравится.

Обводный канал

Я живу в горбатом полусонном переулке, и в моем горбатом сердце печаль.
Бог есть любовь, а что за любовь без пива, значит, вместе мы отыщем Грааль.
Время растянется и лопнет, время хлопнет по лбу, как резиновый мяч.
Времечком по темечку – и вышибет вон.
Тише, мой горбатый друг, Танечка, не плачь!

Мир вращается, друзья мои,
Все возвращается, друзья мои.
Однажды вечером наступит лето,
И я окликну тебя с того света,
Подари от меня букет фиалок самой голосистой медсестре.
Типа лето на дворе.

Тяжело быть толстым, только толстый может до конца оценить размер.
Мир не любит толстых, и поэтому к толстым применяется множество мер.
Никогда не верь веселым толстякам, каждый толстый изнутри больной.
Это Бог наполняет его грустью, заставляет
Груз грусти таскать с собой.

Мир вращается, друзья мои,
Все возвращается, друзья мои.
Летний вечер настанет однажды,
И мы с тобою умрем от жажды,
И я дам тебе испить из одного со мной бокала
Воды Обводного канала.

А по Обводному каналу течет мое резиновое время,
И черно-красный Треугольник молча салютует ему.
Где-то там, на Турухтанных островах,
где пожилые турухтаны поют на ветвях,
там находится все, что когда-то кануло во тьму.
Твое потерянное детство.
Мой ненайденный Грааль.

Все вращается, друзья мои,
Мир вращается, друзья мои.
Однажды летом наступит вечер,
И мы пойдем с тобой друг другу навстречу,
И отдадим друг другу ключи от наших самых сокровенных городов.
Такое дело, любовь.

© Тикки Шельен

- вот уж спасибо! но никто, видать, банить не собирается , это я так, - ответил что-то модератору на другой ветке, не разобрался, что везде - разные...
но ещё раз спасибо! :-)

расширяя тему, но всё равно о том же и, как бы "от обратного" :-) :


1974 ГОД

В Италию я не поехал так же,
Как за два года до того меня
Во Францию, подумав, не пустили,
Поскольку провокации возможны,
И в Англию поехали другие
Писатели.
Италия, прощай!

Ты снилась мне, Венеция, по Джеймсу,
Завернутая в летнюю жару,
С клочком земли, засаженным цветами,
И полуразвалившимся жильем,
Каналами изрезанная сплошь.

Ты снилась мне, Венеция, по Манну,
С мертвеющим на пляже Ашенбахом
И смертью, образ мальчика принявшей.
С каналами? С каналами, мой друг.

Подмочены мои анкеты; где-то
Не то сказал; мои знакомства что-то
Не так чисты, чтоб не бросалось это
В глаза кому-то; трудная работа
У комитета. Башня в древней Пизе
Без нас благополучно упадет.

Достану с полки блоковские письма:
Флоренция, Милан, девятый год.
Италия ему внушила чувства,
Которые не вытащишь на свет:

Прогнило все. Он любит лишь искусство,
Детей и смерть. России ж вовсе нет
И не было. И вообще Россия -
Лирическая лишь величина.

Товарищ Блок, писать такие письма,
В такое время, маме, накануне
Таких событий...
Вам и невдомек,
В какой стране прекрасной вы живете!

Каких еще нам надо объяснений
Неотразимых, в случае отказа:
Из-за таких, как вы, теперь на Запад
Я не пускал бы сам таких, как мы.
Италия, прощай!
В воображенье
Ты еще лучше: многое теряет
Предмет любви в глазах от приближенья
К нему; пусть он, как облако, пленяет
На горизонте; близость ненадежна
И разрушает образ, и убого
Осуществленье. То, что невозможно,
Внушает страсть. Италия, прости!

Я не увижу знаменитой башни,
Что, в сущности, такая же потеря,
Как не увидеть знаменитой Федры.
А в Магадан не хочешь? Не хочу.
Я в Вырицу поеду, там в тенечке,
Такой сквозняк, и перелески щедры
На лютики, подснежники, листочки,
Которыми я рану залечу.

А те, кто был в Италии, кого
Туда пустили, смотрят виновато,
Стыдясь сказать с решительностью Фета:
'Италия, ты сердцу солгала'.
Иль говорят застенчиво, какие
На перекрестках топчутся красотки.
Иль вспоминают стены Колизея
И Перуджино... эти хуже всех.
Есть и такие: охают полгода
Или вздыхают - толку не добиться.
Спрошу: 'Ну что Италия?' - 'Как сон'.
А снам чужим завидовать нельзя.

Александр Кушнер

Продолжая тему "непоездки"

Размышление о граде Козлове

'Почему ты не едешь
в город Козлов?' -
спросил меня как-то один козловец.
В его очах был огонь костров,
и вдруг во мне засаднила совесть.

Кругом - мороз, не видать ни зги,
а мы сошлись за столом вечерним.
В спирте - собственный разум,
мешаясь с людским,
он дает идиота в простом значенье.

А как отмерз поутру снегирь,
я в зал читальный поплыл,
как к острову.
Листая справочник и словари,
искал Козлова,
а может быть, Козлова.

Я представляю город Козлов.
Мне чудится ярмарка ежегодняя,
Биг Бен старинный и пять мостов,
да лес раздевается до исподнего.

Завом фальшивых старинных бра,
пять-шесть писателей из норманнов,
что доят нравственность из добра
в свои канистры больших романов.

В морозы тут не всегда тверезы,
в карман кирпичные прячут руки.
Растут грибы на стволе березы,
как пузыри от колен - на брюках.

В Козлове были всегда козлы,
но теперь поредели в связи с убоем.
В Капитолии ждут
удвоенья казны,
и в Сенате клеят весь день обои.

В этот город Козлов
наезжал Дон Кихот,
из винтовки стрелял в скобяные лавки.
Было крупное зло, да уплыло с китом.
Ну а мелкое зло -
там, где пуговицы и булавки.

Говорят, что скоро - Последний суд,
где Господь расскажет, хуля бездетность,
что мелким добром приправляют суп,
а из крупного сцеживают идейность.

Я не поеду
в город Козлов
назло масонам, себе назло,
и не поеду
в город Париж,
поскольку сломалось мое весло.

Когда полжизни во сне кричишь,
становится хлопотно и обидно,
но прозреваешь, когда молчишь,-
сухой березы зимой не видно.

© Юрий Арабов, 1988.

В эту зиму с ума
я опять не сошел, а зима
глядь и кончилась. Шум ледохода
и зеленый покров
различаю - и значит здоров.
С новым временем года
поздравляю себя и, зрачок
о Фонтанку слепя,
я дроблю себя на сто.
Пятерней по лицу
провожу - и в мозгу, как в лесу,
оседание наста.

Дотянув до седин,
я смотрю, как буксир среди льдин
пробирается к устью. Не ниже
поминания зла
превращенье бумаги в козла
отпущенья обид. Извини же
за возвышенный слог;
не кончается время тревог,
но кончаются зимы.
В этом - суть перемен,
в толчее, в перебранке Камен
на пиру Мнемозины.

1993

имхо, первые две строчки исчерпывающе описывают Питер... ;-)

вообще, Бродского в этой теме можно цитировать много, едва ли не половина его творений как-то связана с географией. Вторая - с геометрией. ;-)

ещё хотел спросить, та цитата, приведённая Лосевым ("розоват от черепицы") ,- это из Бр.? (было бы логично) просто нигде не могу найти. или просмотрел.

для контрасту:


ЦАРСКОЕ СЕЛО
Георгию Иванову

Поедем в Царское Село!
Там улыбаются мещанки,
Когда уланы после пьянки
Садятся в крепкое седло...
Поедем в Царское Село!

Казармы, парки и дворцы,
А на деревьях — клочья ваты,
И грянут "здравия" раскаты
На крик — "здорово, молодцы!"
Казармы, парки и дворцы...

Одноэтажные дома,
Где однодумы-генералы
Свой коротают век усталый,
Читая "Ниву" и Дюма…
Особняки — а не дома!

Свист паровоза… Едет князь.
В стеклянном павильоне свита!..
И, саблю волоча сердито,
Выходит офицер, кичась,—
Не сомневаюсь — это князь…

И возвращается домой —
Конечно, в царство этикета —
Внушая тайный страх, карета
С мощами фрейлины седой,
Что возвращается домой…

<1912, 1927(?)>




ну и "типа для приколу" (если у кого уже депресняк):
[ссылка удалена]

А вот и я не нашла текст-источник. Мне казалось, что цитата скорее из Мандельштама. Но поиск не дал результатов. Поисковым же машинам я доверяю куда больше, чем собственной памяти. Так что приходится признать, что задачка пока не решаема.

И стихи. Бродский. Общеизвестны. Но я их люблю.

ОСТАНОВКА В ПУСТЫНЕ

Теперь так мало греков в Ленинграде,
что мы сломали Греческую церковь,
дабы построить на свободном месте
концертный зал. В такой архитектуре
есть что-то безнадежное. А впрочем,
концертный зал на тыщу с лишним мест
не так уж безнадежен: это — храм,
и храм искусства. Кто же виноват,
что мастерство вокальное дает
сбор больший, чем знамена веры?
Жаль только, что теперь издалека
мы будем видеть не нормальный купол,
а безобразно плоскую черту.
Но что до безобразия пропорций,
то человек зависит не от них,
а чаще от пропорций безобразья.

Прекрасно помню, как ее ломали.
Была весна, и я как раз тогда
ходил в одно татарское семейство,
неподалеку жившее. Смотрел
в окно и видел Греческую церковь.
Все началось с татарских разговоров;
а после в разговор вмешались звуки,
сливавшиеся с речью поначалу,
но вскоре — заглушившие ее.
В церковный садик въехал экскаватор
с подвешенной к стреле чугунной гирей.
И стены стали тихо поддаваться.
Смешно не поддаваться, если ты
стена, а пред тобою — разрушитель.
К тому же, экскаватор мог считать
ее предметом неодушевленным
и, до известной степени, подобным
себе. А в неодушевленном мире
не принято давать друг другу сдачи.
Потом — туда согнали самосвалы,
бульдозеры... И как-то в поздний час
сидел я на развалинах апсиды.
В провалах алтаря зияла ночь.
И я — сквозь эти дыры в алтаре —
смотрел на убегавшие трамваи,
на вереницу тусклых фонарей.
И то, чего вообще не встретишь в церкви,
теперь я видел через призму церкви.

Когда-нибудь, когда не станет нас,
точнее — после нас, на нашем месте
возникнет тоже что-нибудь такое,
чему любой, кто знал нас, ужаснется.
Но знавших нас не будет слишком много.
Вот так, по старой памяти, собаки
на прежнем месте задирают лапу.
Ограда снесена давным-давно,
но им, должно быть, грезится ограда.
Их грезы перечеркивают явь.
А может быть земля хранит тот запах:
асфальту не осилить запах псины.
И что им этот безобразный дом!
Для них тут садик, говорят вам — садик.
А то, что очевидно для людей,
собакам совершенно безразлично.
Вот это и зовут: «собачья верность».
И если довелось мне говорить
всерьез об эстафете поколений,
то верю только в эту эстафету.
Вернее, в тех, кто ощущает запах.

Так мало нынче в Ленинграде греков,
да и вообще — вне Греции — их мало.
По крайней мере, мало для того,
чтоб сохранить сооруженья веры.
А верить в то, что мы сооружаем,
от них никто не требует. Одно,
должно быть, дело нацию крестить,
а крест нести — уже совсем другое.
У них одна обязанность была.
Они ее исполнить не сумели.
Непаханное поле заросло.
«Ты, сеятель, храни свою соху,
а мы решим, когда нам колоситься».
Они свою соху не сохранили.

Сегодня ночью я смотрю в окно
и думаю о том, куда зашли мы?
И от чего мы больше далеки:
от православья или эллинизма?
К чему близки мы? Что там, впереди?
Не ждет ли нас теперь другая эра?
И если так, то в чем наш общий долг?
И что должны мы принести ей в жертву?

© И, А. Бродский, первая половина 1966

PS Уберите, пожалуйста, ссылку из Вашего следующего постинга! Стучать модераторам на человека, любящего Льва Лосева, противоречит моим основным жизненным принципам, но на форуме ссылки запрещены высочайшим повелением, и все мы, кто сюда ходит, играем по этим правилам, коль скоро мы сюда ходим.

Ещё.

* * *
E. R.

Я выпил газированной воды
под башней Белорусского вокзала
и оглянулся, думая, куды
отсюда бросить кости.
Вылезала
из-под домов набрякшая листва.
Из метрополитеновского горла
сквозь турникеты масса естества,
как черный фарш из мясорубки, перла.
Чугунного Максимыча спина
маячила, жужжало мото-вело,
неслись такси, грузинская шпана,
вцепившись в розы, бешено ревела.
Из-за угла несло нашатырем,
лаврентием и средствами от зуда.
И я был чужд себе и четырем
возможным направлениям отсюда.
Красавица уехала.
Ни слез,
ни мыслей, настигающих подругу.
Огни, столпотворение колес,
пригодных лишь к движению по кругу.

© Иосиф Бродский

Ещё, про Питер:

* * *

Просыпаюсь в полумраке.
В занесенное окно
Смуглым золотом Исакий
Смотрит дивно и темно.

Утро сумрачное снежно,
Крест ушел в густую мглу.
За окном уютно, нежно
Жмутся голуби к стеклу.

Все мне радостно и ново:
Запах кофе, люстры свет,
Мех ковра, уют алькова
И сырой мороз газет.

© И. А. Бунин

зер гемютлих!
вот удивительно: по полкам раскидано не меньше 5 книг Бр, а "остановки" не помнил! Или правда: "в гостях всё вкуснее"? Не всё одинакого сильно мне у него нра, но сей стих совершенен: не самое частое совпадение формы, в которой нет случайных слов (для размера или рифмы) и содержания, кое не только поэтично - логично и пр., но и абсолютно верно, буде даже высказано брутальной прозой. БКЗ "безнадёжен". Как объект и символ. И пр. + не знаю, может мне мерещится, но фонетика 1ых двух строк напоминает гр.яз. [Теперь так мало ... в Ленинграде, что мы сломали...] Поли кала, б..!


зы
Бесхозяйственный джентльмен из Турку,
Все его сыновья и дочурка
Ели только улиток,
Потому и смогли так
Много лет благодентствовать в Турку.

Уютно станет и гемютно, как у Льва Лосева в стихах про Карла Иваныча сказано...

А я - вот. Снова про Питер. Я эту местность за Обводным каналом совсем не люблю. Но здесь она описана, хм, вполне нелицеприятно, хоть и ярко:

Обводный канал

В моем окне на весь квартал
Обводный царствует канал.
Ломовики, как падишахи,
Коня запутав медью блях,
Идут, закутаны в рубахи,
С нелепой вежностью нерях.
Вокруг пивные встали в ряд,
Ломовики в пивных сидят.
И в окна конских морд толпа
Глядит, мотаясь у столба,
И в окна конских морд собор
Глядит, поставленный в упор.
А там за ним, за морд собором,
Течет толпа на полверсты,
Кричат слепцы блестящим хором,
Стальные вытянув персты.
Маклак штаны на воздух мечет,
Ладонью бьет, поет как кречет:
Маклак - владыка всех штанов,
Ему подвластен ход миров,
Ему подвластно толп движенье,
Толпу томит штанов круженье,
И вот она, забывши честь,
Стоит, не в силах глаз отвесть,
Вся прелесть и изнеможенье.
Кричи, маклак, свисти уродом,
Мечи штаны под облака!
Но перед сомкнутым народом
Иная движется река:
Один сапог несет на блюде,
Другой поет хвалу Иуде,
А третий, грозен и румян,
В кастрюлю бьет, как в барабан.
И нету сил держаться боле,
Толпа в плену, толпа в неволе,
Толпа лунатиком идет,
Ладони вытянув вперед.
А вкруг черны заводов замки,
Высок под облаком гудок.
И вот опять идут мустанги
На колоннаде пышных ног.
И воют жалобно телеги,
И плещет взорванная грязь,
И над каналом спят калеки,
К пустым бутылкам прислонясь.

© Н. Заболоцкий

* * *
Город, снегом запорошен,
Отходил от суеты...
Помечтай о невозможном,
Научись читать мечты.

Над тобой года проходят,
Над тобой летят ветра,
А душа твоя все бродит –
От заката до утра.

В неприкаянном порыве,
В чужедальней стороне...
То застынет на обрыве,
То покажется в окне...
1.01.2001

Так и не нашла, как зовут автора.

Гуляла в инете, набрела феерическое. Это, тысызать, официальные песни про районы. Вроде как раённые гимны.

Гольяново.

От Щёлковской до Красноярской, милый сердцу уголок,
Я назвал район бы царский, занявший Москвы Восток
Не сравнить тебя с Капотней и не с шумным Ленинским,
Мне один Лосиный остров придаёт уверенность!

Хороший день, окно пошире распахну.
Опять с утра в твоих объятьях утону
Здесь красивые девчонки, как в саду тюльпаны,
От тебя, Гольяново, я пьянее пьяного!!!

Здесь всегда себе найду для души отдушину,
Будет плохо, пробегусь я в лесу задумчивом.
По Хабаровской пройдусь с другом хулиганистым,
Будет грустно, погрущу на пруду Гольяновском!

Хороший день, окно пошире распахну.
Опять с утра в твоих объятьях утону
Здесь красивые девчонки, как в саду тюльпаны,
От тебя, Гольяново, я пьянее пьяного!!!

На Уральской тихо шепчет пышный куст сиреневый,
На Курганской и Алтайской мне не быть потерянным.
Я не буду одинок на Байкальской вечером,
Уссурийская мигнёт утренним троллейбусом!

Хороший день, окно пошире распахну.
Опять с утра в твоих объятьях утону
Здесь красивые девчонки, как в саду тюльпаны,
От тебя, Гольяново, я пьянее пьяного!!!

Уральская, Байкальская - почти что вся страна,
Как сопки Уссурийские красуются дома,
Здесь заблудиться хочеться, почти что навсегда,
ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ГОЛЬЯНОВО - НЕ БРОШУ НИКОГДА!!!

Хороший день, окно пошире распахну.
Опять с утра в твоих объятьях утону
Здесь красивые девчонки, как в саду тюльпаны,
От тебя, Гольяново, я пьянее пьяного!!!

(Аффтар неизвестен).

Песня о Выхино-Жулебино
Автор: Вячеслав СТРЕЛКОВ
Слова и музыка Вячеслава СТРЕЛКОВА

На юго-востоке столицы
Есть очень хороший район.
Когда из Москвы уезжаю,
Всегда я скучаю о нем.

"Выхино-Жулебино"
Знает вся Москва.
"Выхино-Жулебино" -
Ты — родина моя.

Хорошая традиция
В районе нашем есть:
В работе и на празднике
Энергии не счесть.
"Выхино-Жулебино",
Я горжусь тобой
"Выхино -Жулебино",
Ты стал моей судьбой.

"Выхино-Жулебино"
Знает вся Москва.
"Выхино-Жулебино" -
Ты — родина моя.

Здесь славный Кутузов с войсками
Москву и Россию спасал,
На старой Рязанской дороге
Тарутинский марш начинал.
История, доблесть и слава
Донских и петровских времен
В районе живет, и, я знаю,
Героев растить будет он.

"Выхино-Жулебино"
Знает вся Москва.
"Выхино-Жулебино" -
Ты — родина моя.

Бывало нам трудно порою —
Ведь всякие есть времена.
Но главное — люди в районе
Друг друга поддержат всегда.
Район наш все краше и краше
Становится день ото дня.
А скоро еще будет лучше!
Район наш, мы любим тебя!

"Выхино-Жулебино"
Знает вся Москва.
"Выхино-Жулебино" -
Ты — родина моя.

Жалко, про мой раён песни в инете не нашлось, а ведь была, была - помню, еще в прошлом тысячелетии отмечали день раёна, и из соседней школы с раннего утра во всю мочь колонок лилось:

Вместе нам раобтать и трудиться,
радостной мечтою окрылён,
труженик моей родной столицы,
мой любимый Кунцевский раён!

Во-о-о-от. А то всё Бродский да Лосев да Мандельштам... Надо быть ближе к народу!

Всё вокруг разрушено
Осталось только Тушино...

"Надо быть ближе к народу!" - не надо, не тревожьте его...

Тк в том или ином виде Лосев нет-нет,да и всплывает тотутотам, то пусть его ещё.
Можно, кон., и про "косой дождик", но ну его (дождик) на, лучше уж это:



РАСТЕРЯННОСТЬ

С Уфляндом в Сан-Франциско
сижу в ресторане "Верфь",
Предо мной на тарелке червь,
розовый, как сосиска.

Я не знаю, как съесть червя.
Ему голову оторвя?
или, верней, оторвав?
засучив рукав?

с вилкой выскочив из-за угла?
приговаривая: "Была
не была!"? посолив?
постным маслом полив? поперчив?

Я растерян.
Уфлянд стыдлив.
Червь доверчив.