Марина Бородицкая родилась в Москве. Окончила Московский институт иностранных языков имени Мориса Тореза. Преподает английский язык в МГУ.

И пишет стихи:

* * *

Бабушка, видишь, я мою в передней пол.
У меня беспорядок, но в общем довольно чисто.
Глажу белье, постелив одеяльце на стол,
И дети мои читают Оливер-Твиста.

Бабушка, видишь, я разбиваю яйцо,
Не перегрев сковородку, совсем как надо.
В мире, где Хаос дышит сивухой в лицо,
Я надуваю пузырь тишины и уклада.

Бабушка, видишь, я отгоняю безумье и страх,
Я потери несу, отступаю к самому краю:
Рис еще промываю в семи водах,
А вот гречку уже почти не перебираю.

Бабушка, видишь, я в карауле стою
Над молоком, и мерцает непрочная сфера …
Вот отобьемся — приду наконец на могилу твою,
Как к неизвестному воину, бабушка Вера!

* * *

Встаньте, кто помнит чернильницу-непроливайку,
Светлый пенал из дощечек и дальше по списку:
Кеды китайские, с белой каемочкой майку,
И промокашку, и вставочку, и перочистку.

Финские снежные, в синих обложках тетради,
День, когда всем принести самописки велели,
Как перочистки сшивали усердия ради,
С пуговкой посередине, — и пачкать жалели.

Встаньте, кто помнит стаканчик за семь и за десять,
Пар над тележками уличных сиплых кудесниц, —
С дедом однажды мы в скверике при Моссовете
Сгрызли по три эскимо, холоднейших на свете.

Разные нити людей сочленяют: богатство,
Пьянство, дворянство… порука у всех круговая,
Пусть же пребудет и наше случайное братство:
Встаньте, кто помнит, — и чокнемся, не проливая!

* * *

Слава тебе, о бесшабашный хрусталик,
и тебе, подруга его, строптивая роговица!
Вы своей преломляющей силы не рассчитали,
на далекую перспективу не дали мне подивиться.

Никогда мне орлиным взором не охватить
перспективы,
а сидеть мне, уткнувшись носом в парчовую ряску,
в плиссировку раковины, в поволоку сливы,
придорожного лопуха кольчужную вязку.

Я снимаю очки и вижу цветные пятна
и вокруг фонарей лохматые ореолы.
Круговая порука близости. Нам понятно,
чтбо художник имел в виду, мы ведь той же школы.

Я снимаю очки — как будто бы остаюсь без кожи,
а это я надеваю защиту от вашей вселенной:
в трех шагах от меня вы можете корчить рожи,
а я буду вам улыбаться улыбкой блаженной.

Слава тебе, миопия! слава неправильной форме
глазного яблока, удлиненного вроде грушовки,
мелочам и подробностям, бусинам в птичьем корме,
обнаженной лампочке в радужной растушевке!

© Марина Бородицкая

Лада Пузыревская (жж юзер lada-dol). Сетевая поэтесса из Спб.

чернил хватило

Это Питер, mon cher, – здесь снова зима-зима,
но не спится, увы, – сплетая с тенями, стелет
ночь не мягкие знаки... Я верно схожу – с ума
на краю калиюги прицельных твоих мистерий.

Всё белым да бело, да хлёсткий солёный спам
ненадолго накроет шпили, мосты и скверы,
если завтра проснёмся – отправимся по стопам
дочитавших до первой капели на приступ веры –

затянулся, скажи?.. Но где там – глаза в глаза,
больно вольно с уставшим Богом ведём дебаты
о разменных словах – он в начале одно сказал,
но забыл остальные и стёр нас в конце цитаты.

Мы шагнули на звук, в такую же точно ночь
без просвета, где негры в рифму воруют уголь
с догорающих строчек – не смогут уже помочь
ни чужие подстрочники, ни вездесущий google.

Питер – город пробелов, всюду – мосты, мосты.
И крадётся впотьмах с Литейного до Коломны –
время звёзды считать и кометам рубить хвосты.
Не кричи на атлантов –
пусть держат свои колонны.

Поисковые псы по профилю – плюс анфас
на фасадах киндерактивных придворных чатов –
без пятнадцати вечность поймают на слове нас,
разберут по слогам, опознают по о(т)печаткам.

И ни скрыться, ни скрыть ни слога нельзя, нельзя
до апрельских проталин таять – дерзай, светило!..
Пусть над стылым заливом бескрылые сны сквозят –
отыграли февраль, не соврали. Чернил – хватило.


ост(о)рожное

Мы заперты. Нам время есть стирать
до чёрных дыр – и письма, и колени.
Вдоль never(more), в обход et cetera,
мы носим вздор с бермудского двора,
мы выбрались из вёрстки поколений
и правки ждём – не от великой лени,
но оттого, что гнуться – мастера.
И гнуть.
И гнать.
Но трудно выгнать тени.
Мы их теряем молча – между строк,
где, отпускаем в плен аллитераций,
наш беглый слог мотает новый срок,
побегом всходит в трын-траве острог,
где жить да жить до новых эмиграций
в самих себя, раз проще потеряться,
чем потерять, два – не хватает акций
протеста.
Тесно.
Но урок не впрок.
Мы здесь одни, в стеклянном терему –
бывало, сумрак заоконный вспорешь
попятным взглядом, и – сто к одному,
упрёшься лишь в соседнюю – тюрьму,
где, фифти-фифти, лебеда и спорыш
на очаге – не спорь!.. И ты не споришь.

Какой я сторож брату своему?..
Я и себе давно уже не сторож.


Бои за тишину

Пусть время, как свихнувшийся монах
рассветом незапятнанные тайны
всё так же прячет, словно смех – в горах…
Нет, не смешно.
По-прежнему фатальны
ночные безоглядные шаги.
Убить ли вас, любить ли вас – враги?.. –
всех тех, кто держит за руки и плечи
и не пускает…
Каин?..
Не взлететь.
Фантомны боли за спиной.
И легче
остаться, чтобы, тренируя смерть,
загадывать – от выдоха до вдоха –
вдохнуть ли?..
Аве…
Авель?..
Не взлететь.
Уходим… ходим… им…
Что им – эпоха?..
Не оглянуться…
Не забыть.
Не сметь!..
Не сметь искать, как прежде – в зеркалах,
ту девочку, ушедшую за снегом
в июльский день…
Но почему - побегом
был назван этот первобытный страх
не сбыться за границей амальгамы?..
Блефует ночь, проигрывая гаммы
для получивших к листопаду сводку
с полей сражений –
бой за тишину
мы проиграли.
Врали?..
Ну же…
Ну!..
Ну, вспоминай же: ночь, качая лодку,
шептала – бой не может быть окончен,
пока с самим собой ты – заодно,
грех верить звёздам –
просто свора гончих
бездомных псов,
а млечный путь – короткий,
хотя, довольно крепкий… поводок –
как память тех, кто, не нащупав дно,
пытается взлететь до срока,
до…
До первых непридуманных проталин
мне нужно пять минут наедине
с той девочкой, в зеркальной тишине
потерянной жестоко и случайно,
и я ей расскажу…
Скажу ей?..
Не…

я б запретил на нек время бродскаго (и дизайн)
wud pipl b ever apt 2 wright simply again?
чтота понр

зыНИТ ЧЕМПИОН!!!!!!!!

____________________
не, это я так, бродского вспомнил не столько в связи с пред.постом, просто... лучше б на нек.вр. запр. , хотя куда денешься - наше почтивсё
а так - красиво
не делайте выводов

у любимого вами сапгира, если не путаю, о бродском было с выдержками из какой-то газеты


Нынешние пигмеи куда более безобидны. Да и гэбэ со всеми вытекающими туда же.
Да и нафиг равнять. Глупо. Хоть и неполунаше. А вот сажали бы - ажиотаж вернулся бы.

Юрий Белаш (1920 — 1988). Воевал на Отечественной войне. Писал стихи, но публиковался крайне редко. Всего у него при жизни вышли две книги стихов. Первая в 1981 году — "Оглохшая пехота", вторая - в 1990 году - "Окопная правда". Умер он в Москве.

Судьба

Он мне сказал:
- Пойду-ка погляжу,
Когда ж большак саперы разминируют…
- Лежи, - ответил я, - не шебуршись.
И без тебя саперы обойдутся…
- Нет, я схожу, - сказал он, - погляжу

И он погиб: накрыло артогнем.
А не пошел бы – и остался жив.
___

Я говорю:
- Пойду-ка погляжу,
Когда ж большак саперы разминируют…
- Лежи, - ответил он, - не шебуршись.
И без тебя саперы обойдутся…
- Нет, я схожу, - сказал я, - погляжу

И он погиб: накрыло артогнем.
А вот пошел бы – и остался жив.

Перекур

Рукопашная схватка внезапно утихла:
запалились и мы, запалились и немцы, -
и стоим, очумелые, друг против друга,
еле-еле держась на ногах…

И тогда кто-то хрипло сказал: " Перекур!"
Немцы поняли и закивали : "Я-а, паузе…"
и уселись – и мы, и они – на траве,
метрах, что ли, в пяти друг от друга,
положили винтовки у ног
и полезли в карманы за куревом…

Да, чего не придумает только война!
Расскажи – не поверят. А было ж!..
И когда докурили – молчком, не спеша,
не спуская друг с друга настороженных глаз,
для кого-то последние в жизни –
мы цигарки, они сигареты свои, -
тот же голос, прокашлявшись, выдавил:
" Перекур окончен!"

***
Из всех смертей – мгновенная, пожалуй всех нелепей.
Совсем не милосерден ее обманный вид:
Как топором по темени – шальной осколок влепит,
И ты убит – не ведая, что ты уже убит.
Оборвалось дыхание на полувздохе. Фраза,
На полуслове всхлипнув, в гортани запеклась;
Неуловимо быстро – без перехода, сразу -
Мутнеют, оплывая, белки открытых глаз.
И не успеть теперь уже, собрав сознанья крохи,
Понять, что умираешь, что жизнь твоя прошла,
И не шепнуть, вздохнувши в последний раз глубоко
Всему, с чем расстаешься, солдатское "прощай"…

Нет! – пусть вовек минует меня такая благость.
Просить у смерти скидок – наивно для бойца.
Я все изведал в жизни. И если смерть осталась –
Ее я должен тоже изведать до конца.

© Ю. С. Белаш

ВФ, спа, оч инт стихи

а там, Кот., не так брякнул, - отдаёт.. совсем не то, изв..

зы сюж Перекура нап воен анек от Никулина

Аркадий Суров. Родился в городе Николаеве. Пишет стихи. Первую подборку стихов опубликовал в «Новой Николаевской газете» в 1996 г.

Автор поэтических книг «Производитель впечатлений» (1996), «Ближнее плавание» (1998), «Голоса над морем» (2000), «Стихи» (2003). Печатался в журналах «Радуга», «Аврора», «Журнал современной литературы», «Новый век», альманахе «Неизвестные поэты России», участник антологического сборника «Миколаївський оберіг».Участвовал в конкурсе "Тенёта-Ринет".

* * *

Старые дворики. Хрущевки. Пятиэтажки.
Все, кто с тобою рос, все эти Юрчики, Ленки, Наташки,
Спрятались, окружили себя детьми, долгами и животом.
Бог, управляющий всем: весной, человечьей жизнью и разным прочим скотом,

Оставляет тебя в одиночестве, схоронившись под одеяло,
Карусель не кружится да, впрочем, и раньше она стояла,
И синица, зажатая в заскорузлом твоем кулаке,
Дышит едва, хрипит, и журавль улетел к реке
И за нею скрылся, и щука плеснула, забрызгав твою щетину.
Это значит - ты прожил большую половину

жизни. А во дворах жарят рыбу, варят картошку,
Женятся, нянчат детей, гурьбою снимают с дерева кошку.
Кошка мяучит жалобно. Собаки метят кусты.
И новые дети, едва дождавшиеся темноты,
Играют в старые игры, и слово "люблю" звучит не так уж и стерто.
Пароходный гудок горланит в районе порта,
Напоминая о вечном странствии, и легко
Можешь себе представить, что ты уже далеко.

Но ты все еще здесь. Во дворах. И твой дом увит виноградом.
Радио хвалит погоду, и ставя зеркало рядом,
Пытаешься разглядеть в пожелтелых своих глазах
Шестнадцатилетнюю юность. Но зря стараешься, дело - швах.
Деревья машут листвой, и ветер в окно стучится.
И журавль улетел. И зажата в руке синица.

* * *

Что там возраст? Да просто не слишком удачный предлог,
Чтоб оправдывать щеки в морщинах и боли в суставах.
Утро так же встает. И звонит телефон. И маячит порог.
И собаки сменились на всех пограничных заставах.

Что там деньги? Да просто шуршание грязных бумаг.
В зряшном шелесте их утонуло немало рассветов.
Все равно их снесешь - то ли в церковь, а то ли в кабак.
Ведь с собою их в гроб не положишь, невежливо это.

Жизнь сквозит между пальцев - все будни, все тлен-суета.
От забора до вечера вечную торишь дорогу.
Выйдешь вдруг на развилку и хочешь спросить у мента:
"Мне куда?" А глядишь, то не мент, форма что-то не та,
И притопал ты прямо в объятия к Господу Богу.

* * *

Провинция справляет Рождество.
Стоят в огнях наряженные елки,
Собаки скачут, капает вода.
На кухнях - суета и колдовство,
В кладовках - нападение на полки,
В ходу орехи, водка и еда.

Хитрющий Вовка с нашего двора
Готовится колядовать и втайне
Подсчитывает будущий барыш.
Катается на санках детвора,
Девчонка падает в сугроб (как бы случайно),
И снег прикрыл собою ржавость крыш.

Столы с кутьей, сумбур и баловство,
Колядничают, хоть не очень внятно.
Провинция справляет Рождество.
И пьет за Бога. И ему приятно.

© Арк. Суров

Немного стихов.
Автор-А.Бушков.


От череды непризнанных открытий -
Ознобом по спине.
Что ж над бокалом вы молчите?
Позвольте мне -
За все, что нам когда-то снилось,
Да не сбылось.
За все, что, как бы мы не бились,
Не удалось.
За то, что снегопадом шалым -
Печаль в лицо...



Гей, сдвинем чары!
Трещат пожары,
Звенят клинки и мчатся скакуны...
Милорды, где вы?
Заждались девы,
Хоть мы бывали девам неверны...
Тенью жизнь промчалась!
Не плачьте обо мне.
Тенью жизнь промчалась!
Бешено умчалась на белом скакуне...
И уже не наши
И мечи, и чаши,
Под тобою пляшет белый аргамак,
Знающий дорогу к черту или к богу.
Конь мой белый, трогай...


Когда-то в утренней земле
Была Эллада...
Не надо умерших будить,
Грустить не надо.

Проходит вечер, ночь пройдет -
Придут туманы,
Любая рана заживет,
Любая рана.

Зачем о будущем жалеть,
Бранить минувших?
Быть может, лучше просто петь,
Быть может, лучше?

О яркой ветреной заре
На белом свете,
Где цепи тихих фонарей
Качает ветер,

А в желтых листьях тополей
Живет отрада:
- Была Эллада на земле,
Была Эллада...


Тишина - недолга,
грусть шумит, как пурга
в сухостое прошедших столетий.

Коль отчаялись мыслью пронзить пустоту,
что ж вы намертво бога прибили к кресту,
распрочертовы дети?

"Чтоб блудниц не любил,
чтоб о правде не ныл,
и о тихом добре не долдонил..."

Ваш единственный тест -
неоструганный крест
да по паре гвоздей на ладони...


И стихотворение Кирилла Комарова:

Что подарено – не теряй,
О потерянном не жалей.
Этот парень у входа в рай
Уже устал от слез и соплей.
Но, он видит нас насквозь,
И он не станет нам петь псалмы.
Он нам задаст лишь один вопрос –
Были ли мы, любили ли мы…
Были ли мы, любили ли мы…
Были ли мы, любили ли мы…

Стихов, что цитируются ниже, Бушков не автор, да и книга, где они цитируются, как бы это сказать... многим авторство Бушкова представляется как минимум спорным.

* * *

Когда-то в утренней земле
Была Эллада...
Не надо умерших будить,
Грустить не надо.

Проходит вечер, ночь пройдет -
Придут туманы,
Любая рана заживет,
Любая рана.

Зачем о будущем жалеть,
Бранить минувших?
Быть может, лучше просто петь,
Быть может, лучше?

О яркой ветреной заре
На белом свете,
Где цепи тихих фонарей
Качает ветер,

А в желтых листьях тополей
Живет отрада:
- Была Эллада на земле,
Была Эллада...

Автор - ленинградский поэт Роальд Мандельштам (Осипу Мандельштаму он разве что однофамилец). Он умер от тяжёлой формы туберкулёза в 1961 году, в возрасте 29 лет. При его жизни не было опубликовано ни единого его стихотворения. Сейчас публикации есть, в том числе и сетевые, но их довольно мало. А жаль. Он был неординарным поэтом. Собственно, я давно собиралась выложить подборку его стихов в этом треде, и, пользуясь возникшим поводом, делаю это. Вот ещё стихи:

ДОН КИХОТ

Помнится, в детстве, когда играли
В рыцарей, верных только одной, -
Были мечты о святом Граале,
С честным врагом - благородный бой.

Что же случилось? То же небо,
Так же над нами звезд не счесть,
Но почему же огрызок хлеба
Стоит дороже, чем стоит честь?

Может быть, рыцари в битве пали
Или, быть может, сошли с ума -
Кружка им стала святым Граалем,
Стягом - нищенская сума?

- Нет! Не о хлебе едином - мудрость.
- Нет! Не для счета монет - глаза:
Тысячи копий осветит утро,
Тайная зреет в ночи гроза.

Мы возвратимся из дальней дали
Стремя в стремя и бронь с броней.
Помнишь, как в детстве, когда играли
В рыцарей, верных всегда одной.

* * *

- Что это, лай ли собачий,
Птиц ли охотничих клекот?
- Кто-то над нами заплачет,
Кто-то придет издалека.
- Взвоют ли дальние трубы?
- Воют!
Но только впустую:
Умерших, в черные губы
Белая ночь поцелует.
- Настежь распахнуты двери?
Близится дымное 'завтра'.
- Что там?
- Толпятся деревья!
- Любятся бронтозавры?

* * *

Если луна, чуть жива,
Блекнет в раме оконной -
Утро плетет кружева -
Тени балконов.

Небо приходит ко мне,
Мысли его - стрекозы,
Значит, цвести войне
Алой и Белой розы.

Значит - конец фонарям,
Что им грустить, качаясь, -
Льется на мир заря
Золотом крепкого чая.

© Роальд Мандельштам

Найболее впечатливший меня, много раз перечитывал..в принципе, стих оказал значительное влияние на определенное, довольно многочисленное, комьюнити..впрочем

Последний бой у старой цитадели,
У башни, что нависла над обрывом,
Собрались все, кто в битве уцелели,
И попрощались молча, торопливо.
И на краю, спиной упершись в небо,
Плечом к плечу, в последний строй свой встали.
И друг за другом уходили в небыль,
Неся кровавый росчерк острой стали.
И кровь струилась, алая на черном,
Достанет ли вам духу, менестрели,
Воспеть геройство обреченных,
Погибших без надежды и без цели?
С трудом еще в свою победу веря,
Враги идут безмолвные, как тени.
А я, с усмешкой загнанного зверя,
Отбросил щит на стертые ступени,
Пусть подождет меня еще минуту
Чертог забвенья, мрака и печали -
Остатком жизни смерть неся кому-то,
Я шел в последний бой с двумя мечами.
Вам этот бой запомнится надолго,
Полет клинков, рассекших мир на части,
Последний хрип затравленного волка
И два меча, как проклятое счастье.
Какая мне еще нужна награда? -
Лишь только жизнь уйдет в последнем стоне,
Я упаду красиво, как в балладах,
Сжав рукояти в стынущих ладонях...

Вадим Кузьминых

Андрей Полонский. Поэт, историк, публицист, автор двух поэтических книг, книги переводов алжирской поэзии, нескольких работ по русской истории, более чем 1000 эссе. Родился в 1958 году. Сотрудничал с рядом периодических изданий – газет и глянцевых журналов, вел спецкурсы и возглавлял кафедру Московского Международного Университета.

ВЕРЛИБРЫ СРЕДНЕГО КЛАССА

1.
Чересчур искусственная аллитерация,
лица, рацио, лай собак,
человек, придумавший обознаться,
знающий, что и как
решается на расчерченных квадратах для игры в мяч,
для игры в плач, для игры в меч,
иначь свое время, жертва, палач,
прийти, взять вещь, говорить, что будешь беречь.
В сумерках мне видятся ожившие швейцарские часы,
Улисс Мордан, получи по мордам,
нашептывающие, не ссы,
мы хронометры, не для дам.
Они ведут разговоры с зажигалками для сигар,
с булавками для галстуков, с вином для гостей,
когда-то через сады ворованного бессмертия я сигал,
и думал, что избежал подобных гнилых сетей.
Ах, красавица, отравленная моэт и шандон,
кому понравиться, тут и купит,
один - бриллианты, второй - гондоны,
третий - кукиш.
Умный дом, умная улица, умная о маркетинговой стратегии голова,
я уверяю, что моя бессонница стоит сотни других
бессонниц - бескормиц. И обжигающие слова
просятся на язык.

2.
Один видел поле, остывающее от войны,
второму выпала доля дойти до восточных ворот,
третий не знал покоя, бежал из своей страны,
хотя знал, что никуда не уйдет.
А мы разбираем брэнды. Лыжи и самолеты,
лажа, - она сказала, и, закурив Davidoff,
стала переписывать набело сотый
очерк об изобилии земных плодов.
И я, глядя на соседнее офисное здание,
блуждая одновременно по sport-exrpess.ru,
думал о невозможности обладания
всем тем, о чем я здесь вру.
Потому как человек, забывший что пара штанов -
это всего лишь пара штанов, а не стиль и цель,
готовит своего ангела, чтоб тот нажал кнопку off
и пошла канитель.
Взрывы в метро, тревожная информация
о новой эпидемии на юго-востоке Азии,
сплетни, мистификации
и прочие безобразия.
Но все равно не поможешь беде. Один уже крепко спит,
и видит, как торжествует простое "воздух исчез",
второй никуда не идет, в землю по пояс врыт,
а третий плотно забыт, не пойман и не убит,
а просто попутал бес.
Мы через поле от них. Но вязнет отчаянный крик.
Взирая на серые окна, как разглядишь ты свет,
льющийся неотсюда. Не наследник, не ученик,
человек, которого нет.

3.
"Не дай мне Бог сойти с ума..."
Пушкин

Сойти с ума, свернуть налево,
где пешка стала формой С,
где будет счастлив Кольцев Сева
своей наколкой на конце.

Ефим с улыбкою блаженной,
поставив подпись, скажет "пли",
и обозначит автогеном
разрез на профиле земли.

И где, в солдатики играя,
Никишин нам расскажет суть
вотще вещей: дойти до рая,
клубком свернуться и заснуть.

4.
Я хотел всегда одного,
всегда одного, в любом
своем состоянии. О
безумье скажем потом.
Пройти сквозь стену, пройти
сквозь кожу людей, племен,
уставших жить взаперти,
полных как сон и стон.
Туман залепил глаза,
кусок отвалился от
ладно скроенной плоти. За
входом в рай уже нет ворот.
Я стою всегда на своем.
Монумент, фундамент, исток,
а если мы слишком врем,
то любой из нас одинок.
Вот тут и сходишь с ума,
сгрызаешь карандаши,
а скоро нахлынет тьма,
пой - не пой, дыши - не дыши.
Не щавель, не мяты лист,
не жалость, сжавшая выю,
небо, раз мы родились,
мы псы твои сторожевые.

5.
Я, кажется, устал бить по клавишам,
когда-то это касалось музыки,
в офисе гасят свет
и официально это означает: все свободны.
Трудно превратить в песню
составление отчета о прибыли
за текущий месяц, но если
сумеешь, то ты - романтик.
Когда - то это слово касалось философии.

6.
Ни к кому ни о чем не докричаться,
остальное частности, привлечет
ли тебя этот нечет, полет, пиотль,
эта нечисть, которая хочет счастья
и берет слишком часто в рот.
Я идиот, потому что среди
тысяч других хочу быть одним собою,
рыдать на груди, любить голубое
небо, и звезды его среди
беспросветного воя: Господи пощади.
Богу найти время именно для меня - это почти нереально,
если представить себе небеса как землю,
мол, у ангелов есть выходные и премиальные,
у архангелов думы, муниципалитеты и земства,
дни приемные, кафедральные.
С паперти какого собора кричать?
Сподручнее
из под рук подруги, поскольку это
срывает печать
тьмы и света.
Мы, неразлучные
с этим воздухом, с этим воплем: живые,
ничего не знающие наверняка, ни полслова о гравитации,
придумавшие себе постовых, мостовые,
библиотеки, манифестации,
бабушек в теплых платочках, говорящих, покушай, милок,
как-то ты в городе исхудал,
глазами поблек, черт ли тебя увлек,
или ты обознался, сродников прозевал.
Кушай - кушай варенья,
испей медка,
выручи, почини ограду,
ты ведь уедешь обратно наверняка,
нет с тобой, дурень, сладу,
нет с тобой ладу, нет мне спокойной старости,
смотреть на правнуков, качать колыбель,
изнывая от счастливой усталости,
тебя целовать, запоры крепко-накрепко запирать,
ставить будильник на пять и расстилать постель.
Господи! Посмотри что творится,
какое одиночество стелется как туман,
покрывает деревни, поселки, провинции и столицы,
вьет себе гнезда в тюрьмах и психбольницах,
обживает рассохшиеся тома
старых книг, куда хочется углубиться,
чтоб не сойти с ума.

7.
Мы видели и не такое - скажи!
Но, чтоб не обознаться, закрывали глаза.
Потому как удобнее жить в неопределенном месте,
в неопределенное время, с неопределенными намерениями.
Я знаю, что мне делать. Я
встаю с утра и чищу зубы,
завтракаю, иду на работу.
И если мне заявят, что обязательно следует
служить господину С, чтобы спасти космос,
я еще очень подумаю.
Потому что мы свободные люди.

8.
Уставая от слов, не веря
в перевоплощение, но зная
местоимение королей
и потные книги воспоминаний,
сидит в кресле герой вполне ушедшего века,
со своей, вполне гаванской сигарой,
широкая улыбка у человека,
не старый,
плотный дым, и в дыму начинают ему рисоваться
фигуры: длинноволосый мальчишка с ранцем,
насвистывающей походкой, раскрашенный под паяца,
по серому городу под руку разгуливает с иностранцем.
Это какой-то редактор французского порножурнала,
он собирает впечатления о жизни на другом конце света,
как красавица свою участь у времени отжимала
и ласкала, кого придется, не унывая при этом.
Потом злобрюхий будда в монастыре бурятском,
фанерные колеса сансары походя вращают монахи,
но чего бояться, за что сражаться,
жить - всегда махать кулаками после нелепой драки.
У него или особый шарм, или особая карма,
с ним настоятель четыре часа молчал, помня о шунья-ваде,
в Улан-Удэ у него подруга слезы размазывает кулаками,
что ей еще остается при подобном раскладе?
Или следователь, почти ровесник, задающий вопросы
в стандартном вполне кабинете, с письменным столом и портретом,
и интересующийся просто так, чисто спросить,
а вы что? верующий или философ,
чтоб ездить на север летом.
И как ответишь? изгибы реки Онеги,
каргопольские колокольни, паромы, скит преподобного Нила,
да, я верую в Церковь, и понеслись телеги,
он слушал, открывши рот, было довольно мило...
Едва ли не господин. В своем кабинете, с сигарой,
сам себе улыбаясь, что-то шепчет невнятно.
Жизнь вроде бы и прошла, а не старый...
Занятно.

9.
Мое безумье с возрастом прошло,
осталось без избытка, понемногу,
не самое худое ремесло,
пристрастье к миру и молитва к Богу.
Так обещали мне не раз, не пять
взрослевшие ровесники, мол, вскоре
я не смогу легко мосты сжигать
и всякое прощанье будет горе.
Так сохнет время, так тоскует плоть,
забудь, забей, урок совсем не сложный,
но хочется себя перебороть
и совершить последний, невозможный
прыжок. Куда? - все тот же брод и бред,
бредем, дорога вьется меж холмами,
ни прошлого, ни будущего нет,
тем более границы между нами...
Господь! Я помню, мир многоязык,
но каждый беззаконник тем и ценен,
что к небу он тянулся как растенье,
о смерти знал, но к смерти не привык...

10.
Последние поэты на границе эпохи десятичного кода,
бей и беги, бей и беги,
мы все-таки не взрывали невинные супермаркеты,
бей и беги, бей и беги.
Левая идея исчерпала себя тогда,
когда застрелили красивого,
и кровь стекала, будто на театре.
Какова она на вкус, бутафорская кровь? -
спросил журналист у Умы Турман,
отыгравшей пару ролей у Квентина Тарантино,
она сладкая, - ответила девушка и - ммм
- потянулась.

© Андрей Полонский

Алексей Гигорьев. Пишет стихи. Публикуется в сетевых изданиях, в частности,в "Вечернем Гондольере". Стихи как стихи. Это не то чтоб комплимент, но - не много, но и не мало в наши теперешние времена.

письмо итальянскому другу

Приходи, мне сегодня печально,
В прошлом — гадость, а в будущем — дым,
Слишком многих наприручал я...
Может прав ты, Mein Herz, хер бы с ним?

Мне сегодня с утра одиноко,
Так и валятся вещи из рук...
Три бутылки, Антонио, много,
Двух довольно.
В. Моцарт.
Твой друг))

граница

Здесь многократно повторится
И эта ночь, и тишина,
На небе млечная граница
Из края в край проведена.

И ничего, что пограничье:
Верны дозоры у реки,
И три танкиста симпатичных
Бронёй прославленной крепки.

А мне и совестно, и страшно,
За то, что в этих ебенях,
Наверняка сгорят однажды
Танкисты в танке за меня...

Кому оплакивать танкистов?
И вот, засранец и слабак,
Давлюсь слезой, глотая триста
У полосатого столба.

Coda

Исполнилось. И свет застал двоих,
Быть может, в первый раз явившись кстати,
Сидящими на застланной кровати —
Последней общей плоскости для них.

Их встреча не была длиною в жизнь,
И если расписать её по нотам,
На «до» они дошли до поворота
И где-то в «ре-диезе» разошлись.

Так мыслилось ему, а мир застыл,
Пустой, как перевёрнутая чаша,
Была зима на свете и на страже,
Когда он с ней к перрону подходил.

Затакт вступил Савёловский вокзал,
И жизнь, не поспевавшая за кодой,
Всё время недоигрывала ноты,
А он об этом даже и не знал.

войнушко

Четыре года октября —
Четырехлетняя бессонница,
Горит ничейная земля,
Печальный полк рубает конница —
Всё «на войне, как на войне»,
И шнапс трофейный гут вполне…

Четыре года от тебя,
Все вести, как с иного света,
Под удивленное вотбля
Взлетает красная ракета,
И пулемёт неумолим
Рефренит "ух ты мать!" моим.

Четыре года вилы в бок,
Любовь, что Анка-пулемётчица, —
Стреляет метко, но не в срок,
И вот лежишь некстати, корчишься,
Как ёжик с дырочкой в боку,
Притом, в малиновом соку.

Четыре года слово «без»
Уже не более чем слово.
Октябрь закончился. С небес
Дождь моросит. Ни в полшестого,
Ни в шесть за краем той войны
Мы повстречаться не должны.

сетевое

Жил себе человек,
Джинсы, ботинки, свитер,
Даже не человек,
Так, набор литер.
Жил себе, как и все,
Дёргался. Что такого?
Словом, крутил карусель
Мальчик, размером в слово.
Жил, как честной народ:
Утро-вода-таблетка,
Пробка-трамвай-бутерброд,
Офис-компьютер-сетка,
Аська… И был таков…
Если и Бог есть слово,
Был он порядком слов
Где-то до полвосьмого
Вечера — при делах —
Только, я вдруг услышал,
Будто в чём мать родила
Мальчик из сетки вышел.
А мог бы тянуть весь век,
Джинсы, ботинки, свитер,
Даже не человек,
Так, набор литер.
Степень письма в нуле —
Вот и мораль в финале,
Уж извиняйте мне,
Если чего не догнали.

***

- Я, брат, еду в чужие краи.
- В чужие краи?
- В Америку.
(Свидригайлов А. И.)

Прекрати, дорогая, истерику,
Два патрона вгони в барабан,
Мы с тобой отплываем в Америку ––
Ты мой юнга, я твой капитан.

Никуда от тоски нам не деться,
И усталость за горло берёт,
Но придумано верное средство
Против старости – дальний поход.

Ежечасно ты больше теряешь –
Это, знаешь, старо, словно мир,
Отчего же ты слёзы роняешь
В мой парадный двубортный мундир?

Мандельштам

Ах, если бы игрушечные волки
В стране, где отщепенцы валят ёлки,
Тифозную воспитывали вошь!
«Ты выронишь меня или вернёшь…»

Под крышечкой небесного бисквита
Кипит себе в кастрюльке общепита
Теплушечный удушливый мирок,
Да жидкий чай, да чёрный уголёк,

Да рыбий жир, замешанный на грязи.
Эх, некому подчас ввернуть «фуясе».
Купает птиц в лохани кислых щей
Воронеж ненавистный и ничей,

Где бытность удивительнее сказки…
Где опер на допросе строит глазки,
Где ворон носит чёрный макинтош.
«Воронеж – блажь, Воронеж – ворон, нож…»

«Пусти меня, отдай меня, Воронеж:
Уронишь ты меня иль проворонишь...»
Какое там! Не пустит, не вернёт:
Воронеж – вор, Воронеж – сторож, лёд.

меж гудков

в этом доме вода,
отмеряет часы
до рассвета.
и твой номер болит
семизначно
на левой руке ––
это значит, война
не окончилась в мае
победой
ни твоей, ни моей,
и граница
на крепком замке.

эшелоны ушли.
разноцветные линии
фронта,
оставляя в тылу,
тишиной обернулась зима,
и когда вдруг в ночи
под откос раскидает
аккорды,
это значит, связист
сжал зубами
не те провода…

и опять здесь весна
в небесах обживает
скворешни,
скоро крыши домов
новый пленник
прибьет к облакам,
а судьба –
это то,
что сегодня окажется между
двух гудков
в ожидании страшном
звонка.

девятая

Тоске вот-вот пролиться через край,
Обнял букет без четверти влюбленный,
И с площади невидящей Матрёны,
В Андронников потёк восьмой трамвай.

Еще один непрошеный денек,
Вошедший, как положено, без стука,
Бессмысленный, как долгая разлука,
Бесплотный, как осенний мотылёк.

Ни проблеска, ни дна, ни суеты,
Залёг сентябрь от края и до края,
И пялятся на мир в окно трамвая
Немыслимые желтые цветы.

Не быть тебе ни другом, ни сестрой,
Восьмой трамвай восьмую жизнь уносит,
Девятую пролистывает осень –
Последнюю из непрожитых мной.

табуретка

Льву Шевякову

Ходят люди по планете —
Удивительного мало —
Я сижу на табурете,
Наконец-то жизнь достала.

Ходят люди, плачут дети,
Шёл трамвай десятый номер,
И, конечно, в ночь на третье
Кто-то в марте взял да помер.

Непременно этот кто-то
Тоже жил на табурете
И завёл себе работу —
Умирать в ночи, на третье

(чтоб не слышать шум трамвая,
словно жизни продолженье...).
Я сегодня ближе к краю
Стал, не сделав и движенья.

Ходят люди по планете,
Полагают, что чудачу:
Вот сижу на табурете
И, как псих последний, плачу.

фото

На фотокарточке случайной
Всё смотрит девочка печально
Туда, где край фотопортрета
Отгородил ее от лета
Две тысячи (какого?) года,
Для рифмы взятой непогоды,
И даже стук дождя по крыше
Оттуда ей совсем не слышен.

Обычно всё необычайно…
Но вот зачем мне так печально?
Ужель затем, что той с портрета
Нет дела до меня и лета
Две тысячи (дожил ведь) года.
«С какого, парень, парохода
свалился ты?», –– она не скажет,
Платочком синим не помашет.

И дождь всё топчется по крыше,
И писем мне никто не пишет
С тех самых пор, как та с портрета,
Махнув рукой, прошла сквозь лето
Две тысячи (прощай же) года,
Оставив мне на память фото
Какой–то девочки печальной,
Со мною связанной случайно.

календарь

И детский лепет летнего денька,
И солнца грош почище медной бляшки,
И облака, что проплывают в чашке,
На вкус, как чай, и терпкие слегка.

Вот растянуть бы сей недолгий срок
Отсрочив ночь, как первую закуску,
И расточать такой нежданно вкусный
Дня белого крупчатый сахарок.

А хочешь, завтра купим календарь,
Наметим в нём потери и находки?
И, может быть, не чаю выпьем –– водки ––
За всё, что с нами сбудется едва ль...

© Алексей Григорьев

Воробышек

Это стихотворение о жизни и смерти. Это ведь как и любовь самое важное для каждого человека в жизни.(Lozha)

Воробышек по веточке шагает на легке,
Несет для своих деточек он червячков в руке,
В другой руке несет цветы подруге дорогой
Идет такой довольный он и гордый весь собой.

А на соседней веточке крадется злобный кот,
Враз прыгнул и засовывал воробышка он в рот,
Как дверь закрылись челюсти раздался тихий хруст
И полетели перышки в смородиновый куст.

Вот будто как воробышек обычный человек,
Идет себе за хлебушком, а смерть ему "Привет!"
И не сбежать не спрятатся пакет без хлеба пуст
Летит летит как перышко в смородиновый куст.

Автор
Lozha

про воробушка жалостные строки

во свежий позитивчег от Верховцева


Программа "Итоги"

Здравствуйте, с вами программа «Итоги»!
Главная новость: меняются боги,
Старого просьба считать недействительным...
Мэр Оренбурга отравлен слабительным...
Факты, конфликты, скандалы, события...
Новая секта зарылась в укрытие...
Гарри Каспаров задержан в коровнике...
Против работы бастуют чиновники...
Найдены мощи Ивана-Царевича...
Басков пытался убить Макаревича...
Карликам Тулы повысили пенсии...
Ноздри влияют на выбор профессии...
Вечный тандем: дураки и дороги...
Здравствуйте, с вами программа «Итоги»!

Борис Рыжий. Родился в семье учёного в военном городе Челябинск-40. В 14 лет начал писать стихи. Писал их, учился, сначала в школе, потом в вузе, женился, учился дальше, печатался, но мало. Покончил с собой на двадцать седьмом году жизни.


* * *

Так гранит покрывается наледью,
и стоят на земле холода, -
этот город, покрывшийся памятью,
я покинуть хочу навсегда.
Будет теплое пиво вокзальное,
будет облако над головой,
будет музыка очень печальная -
я навеки прощаюсь с тобой.
Больше неба, тепла, человечности.
Больше черного горя, поэт.
Ни к чему разговоры о вечности,
а точнее, о том, чего нет.

Это было над Камой крылатою,
сине-черною, именно там,
где беззубую песню бесплатную
пушкинистам кричал Мандельштам.
Уркаган, разбушлатившись, в тамбуре
выбивает окно кулаком
(как Григорьев, гуляющий в таборе)
и на стеклах стоит босиком.
Долго по полу кровь разливается.
Долго капает кровь с кулака.
А в отверстие небо врывается,
и лежат на башке облака.

Я родился - доселе не верится -
в лабиринте фабричных дворов
в той стране голубиной, что делится
тыщу лет на ментов и воров.
Потому уменьшительных суффиксов
не люблю, и когда постучат
и попросят с улыбкою уксуса,
я исполню желанье ребят.
Отвращенье домашние кофточки,
полки книжные, фото отца
вызывают у тех, кто, на корточки
сев, умеет сидеть до конца.

Свалка памяти: разное, разное.
Как сказал тот, кто умер уже,
безобразное - это прекрасное,
что не может вместиться в душе.
Слишком много всего не вмещается.
На вокзале стоят поезда -
ну, пора. Мальчик с мамой прощается.
Знать, забрили болезного. "Да
ты пиши хоть, сынуль, мы волнуемся".
На прощанье страшнее рассвет,
чем закат. Ну, давай поцелуемся!
Больше черного горя, поэт.

* * *

Еще не погаснет жемчужин
соцветие в городе том,
а я просыпаюсь, разбужен
протяжным фабричным гудком.
Идет на работу кондуктор,
шофер на работу идет.
Фабричный плохой репродуктор
огромную песню поет.
Плохой репродуктор фабричный,
висящий на красной трубе,
играет мотив неприличный,
как будто бы сам по себе.
Но знает вся улица наша,
а может, весь микрорайон:
включает его дядя Паша,
контужен фугаскою он.
А я, собирая свой ранец,
жуя на ходу бутерброд,
пускаюсь в немыслимый танец
известную музыку под.
Как карлик, как тролль на базаре,
живу и пляшу просто так.
Шумите, подземные твари,
покуда я полный мудак.
Мутите озерные воды,
пускайте по лицам мазут.
Наступят надежные годы,
хорошие годы придут.
Крути свою дрянь, дядя Паша,
но лопни моя голова,
на страшную музыку вашу
прекрасные лягут слова.

* * *

Как пел пропойца под моим окном!
Беззубый, перекрикивая птиц,
пропойца под окошком пел о том,
как много в мире тюрем и больниц.

В тюрьме херово: стражники, воры.
В больнице хорошо: врач, медсестра.
Окраинные слушали дворы
такого рода песни до утра.

Потом настал мучительный рассвет,
был голубой до боли небосвод.
И понял я: свободы в мире нет
и не было, есть пара несвобод.

Одна стремится вопреки убить,
другая воскрешает вопреки.
Мешает свет уснуть и, может быть,
во сне узнать, как звезды к нам близки.

* * *

От заворота умер он кишок.
В газете: "...нынче утром от инфаркта..."
и далее коротенький стишок
о том, как тает снег в начале марта.

- Я, разбирая папины архи-
вы, - томно говорила дочь поэта, -
нашла еще две папки: всё стихи.
Прелестница, да плюньте вы на это.

Живой он, верно, милый был старик,
возил вас в Переделкино, наверно.
Живите жизнь и не читайте книг,
их пишут глупо, вычурно и скверно.

Вам двадцать лет, уже пристало вам
пленять мужчин голубизною взора.
Где смерть прошлась косою по кишкам,
не надо комсомольского задора.

© Борис Рыжий

/всхлипывая/ "Птичку жалко!"(с) .

А теперь по теме.
Вот интересно, в насколько узком кругу известна поэтесса и переводчица с испанского Наталья Ванханен? Я узнала о ней аж позавчера, 18-го сентября, благодаря визиту в "Чичибабин-центр". Одновременно с узнаванием прикупила в этом центре-библиотеке пару её сборников стихотворений: "Дневной месяц" (сборник вышел в 1991г., ещё в СССР, гигантским для поэзии тиражем в 5000 экз.), и "Зима империи" (книга издана в 1998г. в Мадриде! Видно, испанцы прониклись благодарностью за отличные переводы). Предисловия к обоим сборникам писал А.Гелескул (его-то все <любители испанской поэзии> знают). Я прочла несколько стихотворений и поняла, что для меня ёще одной любимой поэтессой стало больше.
Вот стихотворение, которое Гелескул процитировал прямо в предисловии (и которое мне тоже очень понравилось)

НА ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГЕ

Дождливый день в распахнутом окне,
И по углам привычно и знакомо.
Ты счастлив, но к чему все это мне?
Я не люблю ни родины, ни дома.

И я сажусь в чужие поезда,
извозчикам приказываю трогать,
в который раз прощаюсь навсегда,
машу платком и смаргиваю копоть.

Уж кочегар, все тот же на века,
с угрюмою ухваткою медвежьей
подкидывает в топку уголька,
лоснясь окатной галькой побережий.

А в непроглядной угольной ночи
поют себе, не ведая угрозы,
три отрока из огненной пещи,
мешая кудри, голоса и слезы.

Когда б и мне, не замечая впредь
ни времени, ни места, ни разлуки,
их триединой радостью гореть,
из пламени заламывая руки,

и голосом извечно молодым
лететь в трубу, не прерывая пенья,
и оседать, как паровозный дым,
на сонные вечерние селенья.

Тоже жалостливое от пани Lozhy про Хомяка , про Воробышка то мне больше понравилось -смех сквозь грех.

Я получила письма от друзей про предидущее стихотворение "Моя бабушка и Путин". Отвечаю здесь сразу всем. Там все правда так и было. Но неподумайте что бабушка свихнулась от старости. Даже с молодыми случаются истории. Вот моя родная тетка однажды замариновала хомяка и ничего никто не сказал что старая дура. А она совсем нестарая была тогда.(Lozha)

Моя сестра Маруся купила хомяка
И запустила в банку пусть бегает пока.
Маруся убежала с друзьями погулять
А в кухне ее мама варила маринад.

Они были на даче в Сосново у друзей
И там в лесу набрали пакета два груздей.
И чтобы их надолго нормально сохранить,
Решила тетя Рита их просто засолить.

Вот все уже готово и закипел рассол,
Несет она все банки на кухонный на стол.
А в банке трехлитровой сидел тогда хомяк,
А тетя Рита сверху грибов на него шмяк.

Вот прибежала Машка и сразу к хомяку,
А банки нет на месте, хомяк ее ку-ку.
А тетя Рита Маше сказала отругав
Что в ихняя квартира не дом для хомяка.

Вот наступил декабрь и скоро Новый Год,
Груздей соленых банку тетя Рита достает
Хомяк из этой банки глазами смотрит вдруг
Мордатый весь и лысый как Федор Бондарчук

Так Машка с тетей Ритой узнали где хомяк
И тетя Рита дочку долго ругала так
"Ты дрянь свою и мусор к нам в кухню не тащи
Изза тебя шалавы испортились грибы!"

ПОЧЕМУ КЛАССИКИ

1
В четвертой книге "Пелопоннесской войны"
Фукидид повествует о своем неудачном походе

среди длинных речей полководцев
описаний войны чумы
хитросплетенных интриг
дипломатических действий
эпизод этот как иголка
в сене

афинская колония Амфиполь
сдалась осаждавшим спартанцам
поскольку он Фукидид опоздал с подмогой

родному городу он заплатил за это
пожизненным изгнаньем

изгнанники всех времен
знают что это за цена

2
генералы последних войн
если с ними случится такое
скулят на коленях перед судом потомков
доказывают свое геройство
свою невиновность

сваливают на подчиненных
на завистливых сослуживцев
на неблагоприятные ветры

Фукидид говорит лишь
что семь кораблей имел он
что дело было зимой
что он торопился

3
если темой искусства
будет кувшин разбитый

душа разбитая скорбью
скорбящая над собой

то все что от нас останется
будет как плач любовников
в грязном гостиничном номере
когда рассветают обои




Курация Дионисия

Камень хорошо сохранился Надпись (на испорченной латыни)
объясняет что Курация Дионисия сорока лет от роду
за собственный счет поставила этот скромный памятник
Одиноко она пирует Бокал застывший в руке
Лицо без улыбки Чересчур тяжелые голуби
Последние годы жизни она провела в Британии
в стенах удерживавшей натиск варваров
крепости от которой остались фундамент и подвалы

Занималась древнейшей профессией женщин
Недолго но искренне жалели о ней солдаты Третьего Легиона
и один пожилой офицер

Велела ваятелям подложить две подушки под локоть

Дельфины и морские львы означают далекое плаванье
хоть ад находился в двух шагах отсюда


З.Херберт
(пер.с пол.Британишского)

Светлана Кекова. Поэт, филолог. Родилась в 1951 г. на Сахалине. С 1968 г. живёт в Саратове. Защитила кандидатскую диссертацию, посвященную поэзии Николая Заболоцкого. Публиковалась в самиздатских журналах Ленинграда ("Часы", "Обводный канал") и Саратова ("Контрапункт"), с 1989 г. – в официальной периодике. В 1999 г. вошла в шорт-лист премии Аполлона Григорьева (с книгой "Короткие письма"). Первый лауреат Большой премии "Москва-транзит" (2001). Пишет стихи. По-моему,очень хорошие.

* * *
Чем кончается жизнь человека,
злая музыка, тайный улов?
Слов несказанных тонкое млеко.
Муравейника кисленький плов.

В наше время была дефицитом
череда расставаний и встреч.
И стояла в пространстве открытом,
чуть мерцая в ночи антрацитом,
небелёная русская печь.

Не на ней ли катался Емеля?
Для неё ль, выбиваясь из сил,
в банке из-под заморского эля
ворон мёртвую воду носил?

И смеются опята-уродцы,
мухомор в шутовском колпаке.
Щука спит в деревянном колодце
с серебристым пером в плавнике.

Шелестит муравьиная Мекка
в мёртвом царстве осиновых дров:
– Чем кончается жизнь человека?
Злая музыка? Тайный улов?

* * *
На дереве сидящую ворону
я вижу сквозь немытое стекло.
Жизнь перешла в глухую оборону,
жизнь перешла в глухую оборону,
а небеса дождём заволокло.

И тучами полнеба заложило –
конечно, в этом есть моя вина…
Но в это время водяная жила
из глубины земной изведена.
Раздался гром, ударил в землю посох,
из раны земляной забил родник.
По мостику из полусгнивших досок
меня туда доставит проводник.

Покажет мне струящуюся воду,
похожую на детские стихи,
и скажет мне и моему народу:
«Тебе твои прощаются грехи!»

* * *
Стало время крещальной купелью,
и теперь, через тысячу лет,
вижу я над пустой колыбелью
тихий, влажный, раздробленный свет.

Наше прошлое было ошибкой,
и теперь ты меня не зови –
пусть мерцает над бедною зыбкой
образок материнской любви.

* * *
Когда я растерянно шла по дороге
вдоль маленькой речки, текущей из ада,
какие мне были открыты чертоги,
дворцы и палаты небесного града!

Берёза слыла королевой испанской,
казалась ольха разночинкой типичной,
когда я жила на Тверской, на Мещанской,
на новой Дворянской, на старой Кирпичной.

Когда я блуждала по илистым тропам
вдоль длинных долин плодоносного Нила,
Изида мне лоб украшала укропом,
а я позабыла, ушла, изменила.

В романе готическом кисти Шагала
Раскольников прятал
блестящий топорик,
египетский бог с головою шакала
разглядывал сонно саратовский дворик.

Я видела это под лупою быта,
когда покупала в аптеке лекарство.
Ещё я скажу, что была мне открыта
любая из книг насекомого царства.

А бедный мой друг,
как библейский Уитмен,
менял очертанья одной из Америк.
И вот, по подземным пройдя
лабиринтам,
мы выбрались молча на каменный берег.

Да, волны – свинцовые волосы Леты –
сияли и льнули к неопытным душам.
Теперь мы глядим на иные предметы,
сидим на обрыве и волосы сушим.

* * *
Я являла странную обузу
для лжеца, льстеца и простеца,
и мою растерянную музу
сбросили с морозного крыльца.

Неплохую службу сослужила
муза – этот маленький зверёк.
Я кристаллы снега положила
в крохотный стеклянный пузырёк.

Думала, что снег ниспослан свыше
так же, как объятья и стихи…
По ночам в дому скребутся мыши,
злые мысли, старые грехи.

Так о чём я думаю? О стирке
платья в длинной ледяной реке.
И стоит на полке снег в пробирке,
в маленьком стеклянном пузырьке.

* * *
Мы были странными провидцами,
читать учились между строк,
и шли с сияющими лицами
к восходу солнца, на восток.

Нам облака казались льдинами,
а лес был густ, и зверь умён,
и, как дитя перед крестинами,
не знали мы своих имён.

Мы шли и шли – и звёзды близкие
вдруг стали страшно далеки,
трава плела ковры персидские
на берегу большой реки.

Как конь, мечтающий о всаднике,
всплывали рыбы из глубин,
сияли в бедном палисаднике
цыганские платки рябин.

Соболий мех, шелка китайские
в резных пылились сундуках,
мы шли искать пределы райские
с цветами райскими в руках.

Мы шли и пели песни странные
о сходстве неба и земли,
мы шли – слепые, безымянные –
рыдали, падали, но шли…

* * *
На холмах, на барханах и дюнах
спят слова в карнавальных костюмах,
а над ними свои виражи
совершают стрижи-голодранцы.
Листья кружатся в медленном танце.
Светит солнце сквозь облако лжи.

В этом странном пейзаже эпохи
постмодерна
последние крохи
слов
клюют воробьи-старики.
Мёрзнет длинное тело реки.

И поэт со своею подругой –
верной стопкой с зелёным вином –
почему-то уснул под Калугой
на летящем коне вороном.

Что во сне ты, единственный, видишь
сквозь последнюю лупу слезы?
– Я не знаю. Наверное, Китеж
на стеклянном крыле стрекозы.

© Светлана Кекова

Большое спасибо за эту поэтессу. Яндекс мне много хорошего выдал. Кажется, Кекова - "широко известна в узком кругу".

Николай Кононов. Поэт, прозаик, издатель. Родился в 1958 г. в Саратове, окончил физический факультет Саратовского университета, а затем, в Ленинграде, аспирантуру по специальности "философские вопросы естествознания". Преподавал математику в школе. Основатель (1993 г.) и главный редактор петербургского издательства "ИНАПресс". Второе место в сетевом литературном конкурсе "Улов" (весна 2000, за рассказ "Воплощение Леонида"). Шорт-лист Букеровской премии 2000 г. (с романом "Похороны кузнечика"). Шорт-лист Премии Андрея Белого 2000 г. (со стихами 1998-99 г.). Автор нескольких книг, вышедших мизерными тиражами.

Мне очень нравится. Давно, со времен, когда наткнулась на его публикацию в каком-то из толстых журналов.

* * *

Если выпить, закурить, матюгнуться и вообще все-все, как говорится, похерить:
Ну там спиться, эстетически скурвиться, фигурально вымараться в чем только можно
И сердцу сказать: прощай, катерок, отправляйся целовать в губы фьорды и шхеры,
И, несносный жар сердечный, туда же лети, и следом отправляйся холодок подкожный.

Ну исчезни, сгинь, смойся. Вот всему самому дорогому даю сальные клички,
Вот ножиком перед мордой машу, валю, топчу, отбиваю память и заодно почки,
И без намека на слезы проплываю твои новостройки в психически здоровой электричке,
И под хлипкой лампочкой чищу свои перышки и подбриваю височки.

И думаю: какого фасона заказать себе в ближайшем ателье брюки
С хамской стрелкой такой, и о другом рожне в таком же роде,
И уж если отваливают признаки томленья, как переполнявшие меня звуки,
То все сплошное буриме теперь, дебильное во саду ли во огороде.

И это, в сущности, так по-нашему, все, что случилось, так, извини, по-русски.
Что на самом дне души, Бог мой? Навоз парнокопытных, помет пернатых,
Сердце, само на себя оставленное, папиросой киснет в закуске,
А вот и стада, оравы, гурты, стаи особей, во всем уличенных и виноватых.

И еще философский жар, гитара, балда, прикорнувшая баллада.
Не люблю Тебя вовсе, и так мне, Господи, хочу сказать, стало привольно,
Но только вымолвлю это, как понимаю, что нет мне с собою слада
И тяжко и муторно мне без Тебя, невыносимо и больно.


* * *

На дорогу выхожу один и только этих сумерек чуть-чуть побаиваюсь,
Аты-баты, ходят звезды, заломив фуражечки так лихо по-казачьи,
Мимо дуба полусонного, и нижняя отвисла чуть губа его,
И с нее срывается зеленое дыханье, сетований полное и плачей.

Ну так крепче, туже эту портупею, ночной птичкой скрипнувшую,
Этот сыромятный поясок древесный, улыбаясь, жарче, туже застегните,
Но на это дело смотрит сумрачно набычившимся старым юношею
Месяц, словно Лермонтов, и лучше вы его не веселите.

Вот и стали, Боже мой, совсем безбрежными, невыносимыми
Все слова, и сумрак этот мучащий, намеками чреватый,
Разливающийся шумной нефтью точно так же над осинами,
Как и над дубами, бреет всех "под ноль", в солдаты.

Братец мой, дружок, брательник, кореш, разве мы цветем с тобой цикорием,
Разве мы проходим сладкозвучным, колющим, вечнозеленым строем
Муравьиные равнины праха и к золотоносным территориям
Близимся неотвратимо, где уже идет осада Трои?

К ночи все ахейцы спят, данайцы дремлют, овладел уже троянцами
Полусон, им губы обметал новокаин безудержной зевоты.
Вот они ложатся навзничь, смешиваясь с гнейсами, песчаниками, сланцами,
С дикой розой быстроувядающей азота.


* * *

У коровы, у овечки, у козы в душе по зеркальцу такому маленькому,
Оттого речные прописи, наполненные заумью, бе ме му
Никогда не превзойдут, как и островов зеленых спаленки
Шапку ивы укачают вряд ли, кепочку ее встряхнут, чалму.

Если б я носил ермолку, феску, тюбетейку, бескозырочку ликующую,
Если б я по этому речному телефону, словно язь, тебе звонил,
Телеграммы отбивал бы уязвленные: помнишь? любишь ли? - и такую еще
Глупость присовокуплял, подписывался: твоя капелька чернил.

Если б меркли, кисли, коченели эти сумерки черносмородиновые,
Если б бабочкой, на берег выброшенной, трепыхался костерок,
То, набычившись, наверно, не канючили б бензина рюмочку у родины
Браконьеры, долбоебы, богомолы Славик, Вадик, Игорек.

В небесах пылала б роза, остывая страстно; ей - моя медлительная, -
Говорили б, так как тесный тельник ряби совершенно пропотел
Жизнеописанием плотвиц, подвижниц этих житием,
Сутолокой, блеском этих тел.


* * *

Жаркие небеса стекленеющие, в которых я вместе с этой ласточкой вязну;
Облака, промакивающие пруд, где даже уточка не мокнет;
О, это холщовое предгрозье, полное стрекозами под завязку,
Грозящее перебить соседям их пылкие окна,

Выкорчевать яблоню, обтрясти вишню, вырубить радио, возвести недомоганье
Крупной особи саранчи с казачьей сабелькой в такую степень,
Что все мои полководческие замашки и потуги на икрометание
Пересилит облаченный в легонькую боевую броню слепень.

И эту смертельную косточку, придающую всему-всему горчинку,
И эту почти прирученную, стежком прошивающую мое сердце рыбку...
И это свидетельствует, что все скоро будет выбрито, острижено под машинку,
И на этой пажити ожиданья мне знобко, колко, зябко, зыбко.

(с) Николай Кононов

Олег Охапкин. Он был одним из самых известных деятелей ленинградской «второй культуры» 1970–1980-х годов. Он родился в 1944 году в Ленинграде, воспитывался в ортодоксально-православной семье и остался верующим на всю жизнь.

Охапкин закончил ремесленное училище, учился также в музыкальном училище имени Мусоргского и в советское время перепробовал множество профессий, от археолога и грузчика до подшкипера на паруснике «Седов» и секретаря писательницы Веры Пановой.

При советской власти Охапкин печатался в эмигрантских журналах, таких как «Грани» и «Эхо», был соредактором религиозно-философского журнала «Община». Его деятельность привела его к большим проблемам с КГБ, и в результате Охапкин несколько лет отсидел в карательных психиатрических лечебницах.

После перестройки Охапкин издал несколько книг своих стихов (первая вышла в Париже в 1989 году), а также публиковался в толстых литературных журналах «Знамя», «Нева», «Аврора». В 1995 году он получил первую Державинскую премию за развитие российской оды.

* * *

Что-то тайное в небе вершится.
Слышно: дальний летит самолет.
Снег на крыши попоной ложится,
Ангел тайно о Боге поет.

Кто-то свет в темноте выключает
И уходит в объятья любви.
И душа в тишине замечает —
Парки вяжут обрывки судьбы.

Сердце слушает Ангела тайну —
Что поет он в ночной тишине.
С неба брызжется свет неслучайный.
Муж в соитье прижался к жене.

В небе — тайны любви и наитья.
Час ночной тишиною нашел.
Днем объявят планеты событья,
А пока на душе хорошо.

В небе Ангел свободный летает.
Видит он — ты задумчив и тих.
В небе вечная тайна святая,
И приходит таинственный стих

Прямо в сердце ночному поэту.
Ангел тайно о Боге поет.
Жизнь вращает живую планету.
Тишь сознанью уснуть не дает.

И творится наитие в сердце:
Бога слышит в природе оно.
И далёко, далёко до смерти
Парки шепчущей веретено.

* * *

Душа глубокая не знает
Порой, как выразить себя.
Сквозною раной в ней зияет
Вся жизнь, рыдая и скорбя.
А что и остается в сердце —
Невыразимо потому,
Что нет названья боли смерти.
В предположениях тому —

Что деется в душе, покамест
Витийствует поэта стих?
Какой расскажет мне акафист
О нисхождениях моих?

Такого в них, поди, не пишут.
Да и акафисту ли знать,
Как скорбь на скорбь, как бисер, нижут,
А тела смерть все ближе, ближе.
И вот уж нечего спивать.
Хохлацкая, вторгаясь, мова
Заменит русское словцо.
В душе молчит о жизни слово
Оставшееся остального.
И грустен человек лицом.

* * *

Загадочна грехопаденья
Природа. Сколько ни живи —
Найдутся в жизни совпаденья —
Вот миг, и всё продешеви —

Все твои скудные богатства —
Всё, что накоплено в трудах.
И что там было — святотатство —
Иль что страшней — увы и ах!

Уж поздно. Каяться пристало.
И что о жизни вспоминать?
Была вся жизнь, и вот не стало.
А что в остатке? — Благодать.

* * *

Прекрасна белая сирень,
лиловая сирень обычна,
Сегодня жаркий будет день,
страдать от жара уж привычно.
Поет залетный соловей,
он щелкает, и радо сердце,
Хмельного пива мне налей,
к шести утра взойдет и солнце.
Тогда обедню запоют,
с березкой при́дут прихожане,
Всю ночь младые пиво пьют,
а я всю ночь стихами занят.
Звенят в округе воробьи,
далеко каркает ворона,
Опрятные стихи мои
мне перед жизнью оборона.
Я пиво пью, пишу стихи
И, благодарный, созерцаю
Сирень. Простятся мне грехи,
с надеждою в кимвал бряцаю.
И от избытка говорят
Во мне душа, и в теле сердце,
И окна там в огне горят,
И полшестого всходит солнце.
И хвалят бога воробьи,
Дыханье птички хвалит Бога,
И образ Троицы стоит
Во храме. Мне туда дорога.

* * *

Дух борется в душе до смерти,
Ну а в посмертьи за него
Предстанут лишь дела бессмертья
и помощи тут — никого.
Но, впрочем, это все оставим
на Божий суд. Борись же, втай
Дух поэтический, коль славен,
и душу к жизни воспитай.
И если Бог прервет боренье,
смирись и помощи проси
Одно — писать стихотворенье
Другое — выжить на Руси.

© Олег Охапкин

Он умер совсем недавно, 29 сентября.

Настя Романькова

СЫН ХИРОСИМЫ

значит, можно курить, не боясь, что кто-то заметит
хотя школьные стены теперь мне едва по плечо
лечь в ладони затылком, и слушать, как дышит ветер
и не думать о смерти, старательно думая ни о чём

мама, правда, те серые ангелы были чужими?
и в колодце, в котором поместится только один
я висел на руках, на крюках, на сиреневых жилах
я кричал в него - Господи!, он отвечал - пади..
но я выжил, и эта удача непостижима
я живой, все мои приключения впереди

я не сдамся, меня зовут Хиро, я сын Хиросимы
я иду к магазину, должно быть, там много всего
если я буду сильным, то небо останется синим
мама, правда ведь, то был колодец для одного?

я иду к магазину найти себе что-то к обеду
среди щебня, стекла, и камней, и раздавленных тел
мне так стыдно, как будто я что-то неправильно сделал

мам, скажи, я кого-нибудь предал, когда уцелел?


НЕЛЮДИ

Я сейчас расскажу вам короткий рассказ про семью, что совсем не похожа на нас, что живёт вдалеке от назойливых глаз - там, где тихо, и некому даже молиться. Мать считает во всём виноватым отца. Дочь крестом по канве вышивает тельца. Сын заходит внезапно - на нём нет лица, лишь отчаянным светом лучатся глазницы. Говорит: я хотел просто с ними дружить, почему они вслед мне кричали "держи!", почему они в след мне втыкали ножи?.. Мама плачет: сынок, нужно просто смириться. Не узнал бы отец - разозлится, беда. Умывайся скорей, скипятилась вода.

От касания пальцев по коже озноб, брат целует сестру в перламутровый лоб, и клянется: спасу нас, чтоб умер я, чтоб никому из уродов таких не родиться. Но сестра уже знает - с пути не свернуть, я одна тебе буду зализывать грудь, мы с тобой одной крови. О людях забудь. Обнимает его, опуская ресницы.

Пятаком неразменным на небе луна, мать, ссутулившись, молча сидит у окна. Муж твердит ей с постели: не наша вина. Мы с тобой невиновны, сестрица.


АГНЕССА СИЛЬНЕЙ БЕДЫ

За тайной дверью, в темнице леса запрятан сон для моей принцессы. Настоян он на томленьях песен, на тёмных виденьях вод. А мир людей - он давно известен, их мир, как узкое платье, тесен. Ложись скорее, моя Агнесса, ложись же - и сон придёт.

Так пела мама любимой дочке - за гранью дня, под подолом ночи. У тела грела, любила очень, и голос, струясь, ласкал. А под окном поджидал неслышно косматый Дядь, что бедою дышит. Как только мама из спальни вышла - он влез, и дитя украл.

Чтоб громкий крик заглушить, зажал он ладонью страшною, шестипалой Агнессе рот. Ну а мать не знала, под свечкой уселась прясть. Дитя подмышкой держа, бежал он - сквозь лес, не ведавший слова "жалость", бежал, и с жадностью предвкушал он - понянчу добычу всласть!

Деревья в почве ногами гнили, деревья в воздух рога вонзили, кору морщины избороздили, в них спрятался ужас лиц. Леса не знают о боли судеб, леса стоят, безразличны к людям. Погибнет кто-то - но вечным будет беспечное пенье птиц...

Но плюнет солнце на плешь поляны, и Дядь, от света как будто пьяный, приляжет. Лживая тень бурьяна покроет его глаза. Когда его ослабеют пальцы, решит Агнесса - пора спасаться, сквозь злые дебри домой пускаться - иначе никак нельзя.

Сбивая ноги, бежит Агнесса, бежит, не помня себя, из леса, и лес смеётся над нею, тесно смыкая свои ряды. Лишь мама знает - она вернётся. Она вернётся, когда проснётся, и новый день ей в глаза польётся. Агнесса сильней беды.

Стихи Тимура Кибирова я сначала любила - давно, в 90х, соцарт и насмешки над реалиями совбыта и совкультуры были смешны и актуальны. Потом разлюбила. Потому что совбыт благополучно скончался - туда ему и дорога. И насмешки сразу перестали быть смешными. Но только Кибиров не исчерпывается всякими поэмамми "Когда был Ленин маленький" или там про К. У. Черненко, кто его сейчас помнит-то, Черненко этого. Кибиров - это еще и вот так:

* * *

Их-то Господь – вон какой!
Он-то и впрямь – настоящий герой.
Без страха и трепета в смертный бой
Ведет за собой правоверных строй.
И меч полумесяцем над головой,
И конь его мчит стрелой.

А наш-то, наш-то – гляди, сынок.
Наш-то на ослике цок да цок
Навстречу смерти Своей.

А у тех-то Господь, он вон какой!
Он-то и впрямь дарует покой.
Дарует-вкушает вечный покой
среди свистопляски мирской.
На страсти-мордасти махнув рукой,
В позе лотоса он осенен тишиной,
Осиян пустотой святой.

А наш-то, наш-то – увы, сынок.
Наш-то на ослике цок да цок
Навстречу смерти Своей.

А у этих Господь – о-го-го какой.
Он-то и впрямь владыка земной.
Сей мир, сей век, сей мозг головной
Давно под его пятой.
Вкруг трона его веселой гурьбой –
«Эван! Эвоэ!» - пляшет род людской,
Наверно, и мы с тобой.

Но наш-то, наш-то – не плачь, сынок.
Но наш-то на ослике цок да цок
Навстречу смерти своей.
На встречу со страшною смертью своей,
На встречу со смертью – твоей и моей.
Не плачь, она от Него не уйдет,
Никуда не спрятаться ей.

© Тимур Кибиров

Серая кошка
на листьях каштана,
обломках минувшего лета,
с тощей креветкой в зубах
под скамейкой без спинки -
простой,
как времени ход,
неудобной,
точно скамья подсудимых, -
между бетонными жерлами урн,
готовыми оповестить побережье
о конце живого сезона
и начале мертвого
отсутствием мусора
серым сентябрьским утром,
вперившим в меня,
человекокреветку,
прозрачный до полосатого дна
море-глаз.

На песчаных страницах Книги выбытий,
разлинованных граблями,
перелетные птицы
ставят автографы.

Бесполезный висячий замок
цепляется ржавой клешней
за раскрытую настежь калитку платного пляжа.

На столах курзальных кафе
жуки кверху лапками -
стулья.

На столбах -
старая кожа -
обрывки афиш.

Все прозрачно, раскрыто, пустынно,
и кажется:
суть вещей выходит наружу.

И когда бы не тропы,
опутавшие пустыри,
не дребезжащий голос трамвая,
когда бы не я,
то Господь бы решил:
завтра - шестой день творения.

© Ася Шнайдерман

Украинский поэт Сергей Жадан. Родился 23 августа 1974 г. в г. Старобельське Луганской области. В 1996 г. закончил Харьковский государственный педагогический университет им. Г. Сковороды, факультет украинско-немецкой филологии. В 1996-1999 гг. обучался в аспирантуре Харьковского государственного педагогического университета, защитил диссертацию, посвященную украинскому футуризму. Преподаватель кафедры украинской и мировой литературы Харьковского Государственного педагогического университета им. Г. Сковороды (с 2000 года). Переводит с немецкого, белорусского и русского языков. Собственные тексты переводились на немецкий, английский, польский, сербский, хорватский, литовский, белорусский, русской и армянский языки. Организатор культурологических и художественных акций, рок-концертов, выставок, концертов классической, духовной и нетрадиционной музыки, уличных акций, издательских проектов, фестивалей и многого другого. Лауреат премии литературного объединения Бу-Ба-Бу "За лучший стих года" (1998). Вице-президент Ассоциации украинских писателей (с 2000 года). Сергей Жадан признан критикой лидером поэтического поколения Украины девяностых.
Автор поэтических сборников: "Розовый дегенерат" (1993), "НЭП" (1994), "Цитатник" (1995), "Генерал Иуда" (1995), "Пепси" (1998, двуязычное украинско-немецкое издание; германоязычные тексты в переводе Урсулы Керстан), "The very very best poems, psychodelic stories of fighting and other bullshit (лучшие стихи 1992-2000" (2000), "Баллады о войне и восстановлении" (2000), "Два города" (2000), "История культуры начала столетия" (2003). Проза: сборник рассказов "Биг Мак" (2003), автобиографический роман "Депеш Мод" (2004) - последний издан также в России издательством "Амфора" в 2005 году.

Следи за руками этого проповедника

Я часто думаю, вот проповедники, которые из страны в страну кочуют,
таща на себе молитвенники, распечатанные на такой тонкой папиросной
бумаге специально, чтобы влезло побольше проповедей, часть продав, а другую,
не парясь ни в коем случае, выкидывают просто,

собирающие вокруг себя городских фриков, обделенных социальными гарантиями,
обещающие им всякие приятные для них штуки, которые с ними станутся
после их смерти, закупающие у баптистов в Штатах новые молитвенники, целыми партиями,
перевозящие их контрабандою через Германию, не перестающие стараться

строить свой бизнес на Иисусе с компанией, распевающие с братьями-фриками
псалмы, наскоро переписанные из протестантской церковной прессы
с более счастливым концом и не такие помороченные, дополненные отрывками
интимного характера, расширяющие, я бы сказал, социальные требования и интересы,

что ими движет - я думаю, если просто религиозные фишки, то что их держит,
заставляет их связываться со всяческими маргиналами,
похоже, эту жизнь есть за что уважать, если ходом пешим
они преодолевают такие пространства со своими разными причандалами,

если способны с любовью отнестись ко всякому отморозку,
который найдется у них на пути, а поскольку такие лишь и находятся,
то относиться с любовью к каждому встречному, ко всем этим персонажам Босха
из ближайшего бара, что сидят там и заливаются всеми напитками,
какие лишь производятся.

Если бы в моей семье были проповедники, я бы попробовал с ними договориться,
я бы сказал, послушайте, дядя, давайте объединим усилия,
каждый большой бизнес начинается с вредных привычек, вот вы привыкли молиться,
а мне по душе наркотики, если подумать, мы различаемся не так уж сильно.

Я упаковывал бы его тележку отменным товаром,
я вкладывал бы между страниц молитвенников листья ямайской ганджи,
я завалил бы эту страну первосортным крэком, к тому же, почти задаром,
лишь бы отбить то, что вложено, и инвестировать это все снова в продажи,

в закупки штатовских молитвенников, лишь бы не прерывать процесса,
лишь бы только за нами тащились орды дилеров, прокаженных и безымянных,
лишь бы только разрасталась эта сеть во имя господа, и приходили каждый месяц
проценты, и чтобы поменьше дури лежало в собственных карманах.

И я таскал бы за ним пачки с напечатанными иконками,
я ходил бы за ним и слушал, как он пугает народ страшным судом и геенною,
угрожающе поблескивая всеми своими золотыми коронками,
купленными на проценты с продажи молитвенников, наточенными в борьбе с системой.

И когда бы он засыпал в отеле, я бы спускался вниз и в каком-нибудь баре,
затаившись на выходе, призывал бы самых непрощенных и неприкаянных,
и обуздывал бы их черную, как нал, жажду тремя хапками и пятью хлебами,
и взывал бы к ним голосом, полным тоски и отчаянья.

И я бы им говорил, что вы знаете, засранцы, про конец света,
и тем более что вы можете знать про муки ада,
это я отдаю разбитую душу и здоровье свое за это,
и это я перевожу в чемодане все главные экспонаты.

Ваш ад - это когда дохнешь на улице и хватаешь
хавку из рук, стараясь как можно удобнее изогнуться,
конец света - это когда три дня беспробудно бухаешь,
потом отрубаешься а с утра не придумываешь ничего лучшего, чем проснуться.

Я бы указал им на все житейские скотства,
я бы воззвал к их совести, и на все больные места надавил им,
и когда бы они меня выдали органам власти по причине личного жлобства,
когда еще и петухи не запели, я знаю, что бы они мне инкриминировали -

они бы сказали, послушай, еще если б ты просто захотел, там, не
знаем, кого-нибудь застрелить, если бы просто взял пушку и начал стрелять налево и
направо, мы бы смогли это понять, но ты ж так не сделал, правильно? ты
убивал сотни жителей нашего славного города, согласись, этими своими
чертовыми наркотиками, ты не просто убийца, ты гораздо хуже, чем убийца, ты просто
подонок, ты это знаешь? ты играл на религиозных чувствах, одним словом,
тебе теперь не позавидуешь, это уж точно,
и мне бы вправду никто не завидовал, ведь завидовать, по большому счету,
нечему - столько обвинений, родные не вносят залог, конец света и прочее,
и угодив головою во все эти водовороты

я бы подумал -

блажен, кто выпал из этой всей круговерти,
все, чего ты боишься, начинается после смерти,
и поэтому все, чего ты боишься, как оно ни зовется,
тебя не касается, пока не начнется.

Псы городской инфраструктуры

Ну вот, скажет она, все идет, как следует,
теперь начнется зима.

И тот, кто знает сквозные ходы лабиринта,
сможет однажды вернуться,
и начать все сначала.

Нищие, как животные, первыми чувствуют холод.
Подростки, замерзающие на улицах, заворачиваются в знамена,
кровь в легких твердеет и осыпается на самое дно
их дыхания.

Теперь уж наверно не скажешь - есть время.
Времени нет, и нет возможности защищаться.
Черные псы обнюхивают пустые бутылки,
которые ты выносишь на задний двор.

Перед зимой всякому хочется защититься от удара,
убийцы приходят под стены тюрем и просятся
в задымленные помещения,
змеи ныряют на дно рек, тяжелых,
как венгерские монеты.

И женщины в опустевших утром рабочих домах
набирают полные ванны горячей воды и прячутся в них
от холода.

Защити меня, говорит одна другой, у нас нет времени,
чтобы что-нибудь изменить,
только эти ванны с водой застывают на самом дне нашего дыхания,
некому защитить открытые города,
и псы уличной инфраструктуры стерегут проходные фабрик,
ворота которых для нас навсегда закрыты.

Изгнанницы, прячемся по чужим помещениям, ныряя в теплую воду,
никто не защитит нас от этой зимы,
обреченные умирать не ведают ничего об иных возможностях,
это как знаки на нашей коже - мы первыми падаем в черные ямы забвения.

Они выползают из нор и подвалов, выходят из темноты,
выпадают из небытия, продираясь сквозь жеваное мясо одиночества,
выцарапываясь из стен, держась южной стороны ветра, выходят,
вынося самое необходимое - камни, которые они переносят в портфелях и в
картонных коробках, крепко сжимают, отбиваясь ими от псов, нет
времени, лишь эта странная процессия наших с тобой знакомых, которая движется в ночи
охлаждающимися улицами, пустыми площадями в сторону речного вокзала,
чтобы там грузиться на корабли, в которых перевозили тысячи утопленников,
эти опустошенные корабли, что стоят в портах и лишь только ждут наших процессий,
ежегодно, именно перед зимой, отплывают и движутся по течению,
теряясь в речном тумане, пока их видно, давай поблагодарим всех
инженеров, строящих металлические мосты через наши реки, всех проклятых
жителей карцеров, поблагодарим уличных нищих, которые остаются на
перекрестках, замотавшись в знамена, как офицеры разбитой армии, никто не
заставлял нас выйти под этот огонь, никто не вынуждал нас уйти из
наших районов, смерть имеет свои зоны влияния, корабли отплывают,
начинается дождь, бьется о мокрый песок, такой звук, будто это велосипеды
сотен китайских работниц, которые едут на фабрики.

Жить литературой

Когда-нибудь я посмеюсь над всем этим -
о, да, мы все тогда сделали столько глупостей,
жизнь меняется, мы
меняемся вместе с ней,
в ключицах железные пластины намертво
спаивают кости, вот как
живут настоящие поэты,
обрастая бытом, будто жиром,
вот как поэты
ложатся под суку поэзию,
продаются ей, вот как
из нормальных мужчин
делают поэтов.
Когда-нибудь она все поймет,
конечно, поймет, чего тут
не понимать-то -
рваные мной рубашки,
убитые ею шмотки,
вот так живут настоящие поэты -
ни намека на респектабельность,
респектабельность
выдумали
либералы,
пусть сначала попробуют
жить, как настоящие поэты, как оно -
жаль себя? правда,
жаль себя? вот так
они и живут - настоящие поэты,
да - вот так, настоящая жизнь,
настоящие поэты.

Настоящие слушатели,
те, что слушают,
те, что понимают, да - лишь они
всегда поддержат и поймут,
когда ты говоришь им - господь,
этот пастух слабых, он
помнит о нас,
он пастух, ему
что зима, что лето -
один хуй -
они реагируют лишь на хуй.

Когда я говорю ей: я
хочу с тобой умереть,
она не слушает до конца,
она совсем ничего
не знает о смерти, точно
так же, как я ничего не знаю
о жизни.
Все когда-нибудь встанет
на место.
Боль - понятие,
зависящее от времени,
а время на нас работает.
Выжженные комнаты борделей,
менструальная кровь на революционных знаменах,
ни сомнений,
ни памяти,
ни возможности что-нибудь изменить -
вот как живут настоящие поэты,
вот как умирает настоящая сволочь.

© Сергей Жадан

Дмитрий Тиманович. Ему тридцать лет. Живёт, работает, пишет стихи. Читаешь и думаешь: как просто и в том же время как точны и верны слова - каждое на своём месте.

ГЕРБАРИЙ

в предчувствии осени собираю гербарий.
подобно Ною, который каждой твари по паре
дал место в ковчеге, умножаю страницы,
чтобы всё, что мне важно, могло уместиться
в альбоме, его бы лучше назвать фототекой
памяти, слепком с живой души человека,
но гербарий мне нравится больше. выбираю
первый лист, рыжий, кленовый, по краю
отороченный алым, это начальная школа,
ранец, запах мастики от паркетного пола,
солнце, в окнах не оставляющее игры,
мокрый асфальт. переворачиваю, вторым
ляжет жасмин, его белые, нежные лепестки
завяли, но хранят аромат, те дни ещё далеки,
хотя уже ближе – старшие классы, лето, жара,
вечер в парке, проводил, поднялся, до утра
остался, родные на даче, точно помню – Оля
звали, больше не виделись. третьим, о боли
сердечной, давнишней напомнив смутно,
хризантемы соцветие ляжет, к чему-то
вспоминаю, как от мороза прятал в целлофане,
как в кафе развернул, как был странен
и тёпл её взгляд, а потом было совсем недолго,
и закончилось. четвёртой, в длинных иголках
и засохшей смоле, останется на картоне
ветка сосны, помнящая, как быстро тонет
апельсинное солнце в Ионическом море,
треснувшую икону Преображения на Фаворе,
тощих кошек, скалы, зной, лиловые тени,
долгий дерева век. где-нибудь пару мгновений
подожду, прислушаюсь к себе и достану
на свет сморщенные глянцевые каштаны,
оставшиеся с той октябрьской командировки,
а с ними – и лист, поблекший, с резною кромкой,
недавнее краткое счастье, пролетело кометой,
сбудется ли ещё? не знаю, не верю в приметы,
откладываю в сторону потяжелевшую книгу.
камера ждёт. здесь Родос, здесь и прыгай.

ПОСТОВОЙ

легко ль тебе на сердце, октябрь-постовой?
и никуда не деться, пурпурною листвой
укрыты все тропинки, заметены пути,
и затихает в дымке последнее “прости”
исчезнувшего лета, индейских двух недель,
и песенка отпета, и не видать нигде
следов от паутинок, прозрачности небес,
и сентябрю-брамину грозит ноябрь-бес,
а лёд морозит лужи, и гроздья из ворон
на ветках, ты простужен, и ветер под ребро
тебе свой засапожный, изогнутый клинок
всадил, так невозможно, никто бы так не смог,
тебе б за младшим братом, беспечным сентябрём
подобно акробату, нырнуть в седой мальстрём,
ступить на берег леты, и в лето заглянуть:
туда тебе неведом, прямой заказан путь,
но нет, неумолимы законы бытия,
и брат проходит мимо, а октябрю стоять
как тополь, облетая листвой коротких дней,
где память золотая покоится на дне.

НА ДАЧЕ

была восьмиугольная беседка,
беседа за игрою в дурака,
bon mots и каламбуры били метко
в простуженный октябрьский закат,

и мотыльки на лампочку летели,
и мясо доходило на углях,
субботний день монетою затерян
был в звонких и неповторимых днях,

и были гости, их уже не ждали,
но дождались из ветреной Москвы,
и одарили смехом, выдав даром
по горсти подмосковной синевы,

и в старом доме в полночь половицы
скрипели под ногами у гуляк...
на даче ночью так чудесно спится –
на городской неискушённый взгляд.

САТИР

он будет
слепо рыскать
в зарослях тамариска,
ты будешь
прятаться в скалах,
в ветре, в речной воде.
он
подавится рыком
в гневе
алом, великом,
он обыщет весь берег,
но не найдёт
нигде

юркого
пенного следа,
это твоя победа,
в лунном
неверном свете
морок обманет его.
ты
растаешь в тумане,
в песне
соловьей, ранней,
след твой будет утерян
в омуте летних
вод.

а позже,
вдали, у леса,
где от деревьев тесно,
узнаешь
дорогу к дому,
в тайную рощу дриад.
и
обернувшись, краем
глаза,
резвясь, играя,
увидишь - стоит, ссутулясь,
и смотрит на
звездопад.

БУДДА

читал и юнга, и ницше, и кого-то ещё на ша,
не понаслышке знает, как в шавасане дышать,
не так давно на досуге закончил второй роман,
умеет помочь другим не сойти сезонно с ума,
ездил прошлой весною к ламе, вроде в непал,
в августе – на побережье, там хорошие spa,
вернулся, новые люди, поиски новых тем,
встречи и презентации, резвый столичный темп,
снял другую квартиру, тихий зелёный район,
конечно, там дорогое, но стоящее жильё,
macbook, статуэтка будды, стопка любимых книг,
вид из окна на оранжевые рассыпчатые огни,
секс со случайной подругой, мало ли с кем ещё.
в международном банке растёт постоянный счёт.

спускается синий вечер, растёт пустота внутри,
и кто-то, давно знакомый, в сердце его говорит:
что создано – то разрушится, жизни без смерти нет,
но не найдёшь спасения где-то на стороне,
желания и свободу не получится совместить,
вспомни себя, и увидишь – ты на верном пути.
он открывает глаза и делает пару звонков,
телом в людском муравейнике, мыслями – далеко,
собраны нужные вещи, не взят обратный билет,
бессмертный принц гаутама ему улыбается вслед.
...автоответчик мигает, в пустой квартире звонки,
чистый лист на столешнице, точка в конце строки,
прелюдия книги лучше тех, что уже написал.
в иллюминаторе розовым окрасились небеса.

ПРЫЖОК

спрашивает: ты любишь? я говорю: люблю,
с левого борта, зияя, опять открывается люк,
ветер манит за собою, беснуется и поёт,
в лёгкие входит холода серебряное копьё,
пара шагов – и бездна, жемчуг и бирюза,
“сессна”, горя на солнце, резко уходит назад,
линия горизонта выгнута и близка,
пьяная кровь, как молот, мерно стучит в висках.
рядом, по меркам неба, нагнав меня на лету,
он рассекает упругую, прозрачную пустоту,
я улыбаюсь, вижу, как машет в ответ рукой,
и мягкая лапа ветра отбрасывает далеко
его от меня, я вижу, что-то пошло не так,
хочу подлететь поближе, но уже ни черта
не выходит, а время дорого, дёргаю за кольцо,
а до земли остаётся метров ещё девятьсот,
и он позолоченной пулей падает, падает, па...
в воздухе, как паутинка, тихо парит стропа.

© Дмитрий Тиманович

Колыбельная

Лето, осень – всё равно на дворе черным-черно,
Смотрят звёзды угольками к нам в окно.
Мы не бредим больше маем и во сне лишь вспоминаем
Наше солнце, отгоревшее давно.

Всюду пепел и зола, как бы слёзы ни лила,
Этот мир ты не отмоешь добела.
И сочится ночь над нами тёмно-серыми стихами
По ту сторону зеркального стекла.

Ключ к замку не подберёшь, и тупой не режет нож,
Суп без соли, как ни бейся, нехорош.
Год за годом та же вьюга, нам не вырваться из круга,
Друг без друга пропадаем ни за грош.

Смысла нет идти к врачу, сам я слово прошепчу,
Чтоб во сне не тосковала по ключу.
Ты прости меня, родная, если, круг свой завершая,
Я в стихах ещё немного поворчу.

Не грусти, танцуй и пой над разбитою луной,
Только после глазки вовремя закрой.
Крепко спи, забудь про лето, раз уж больше нету света
В этом мире, что случайно твой и мой.

Ты проснёшься на заре в двадцать пятом феврале,
Две синички захлопочут на окне.
Подлечу к стеклу я ближе и во сне тебя увижу
В мире том, где ты не помнишь обо мне.

Горизонт уныл и сер, скучен ход небесных сфер,
Плачут строфы, плачет рифма и размер.
Наша боль не единична, оттого-то так вторична
Эта сладость поэтических химер...

© Алексей Круглов aka Katz

Нарыла в "жуже":

Возвращается из командировки муж - небрит, колюч,
На день раньше – у жанра свои законы.
В скрипичную скважину вставляет скрипичный ключ.
В квартире накурено, не прибрано, даже воздух лежит неровно.

Время течёт как-то наискосок.
Муж вроде только вошёл, а уже проверяет спальню,
И любой чужой запах, окурок, носок
Воспринимает слишком буквально.

Первым делом к шкафу кидается,
Открывает, а там электрический свет, поезда, вагоны…
И металлический голос: «Осторожно, двери закрываются,
Следующая станция – «Разрыв шаблона».

(с) Дмитрий Мурзин

Офф: Фикус, ну и морррда!

Вячеслав Казакевич. Родился в 1951 году в поселке Белыничи Могилевской области. Окончил Высшее военно-политическое училище и филологический факультет МГУ им. Ломоносова.

В Москве вышли четыре книги стихов:
«Праздник в провинции», 1985 г.
«Кто назовет меня братом?», 1987 г.
«Лунат», 1998 г.
«Ползи, улитка!»,2004 г.

С 1993 г. живет и работает в Японии. Профессор университета Тояма.

И - стихи:

ОДУВАНЧИКИ

В сторонке от поселка дачного
живет старуха вместе с кошкой.
И десять тысяч одуванчиков
молчат у низкого окошка.

Стоит изба над самым озером,
на днях ее снесут бульдозером.
Но знают птицы и зверье,
что есть защита у нее.

За дом, за кошку на диванчике,
за бабку, что устала жить,
все десять тысяч одуванчиков
готовы головы сложить.

1985

СЕЛЬМАГ

Лежат на полках пачки жира,
ботинки, ящик табака
и в переводах Маршака
сонеты Вильяма Шекспира.

Я злую пыль прогнал с обложки,
и на какой-то краткий миг
в набитом тучами окошке
кирпичный Тауэр возник.

Из синего явившись мрака,
стоял он, мрачен и тяжел.
Бежала сквозь него собака,
и конь колхозный бодро шел.

1985

ЦИЛИНДР

Я когда-то думал, что поэты
не похожи на других людей:
ведь поэты, по Москве гуляя,
из цилиндра кормят лошадей.

Денег у поэтов не бывает,
но зато красавицы в мехах,
не пугаясь крыс и паутины,
навещают их на чердаках.

А поэты с горделивым взглядом
кинут розу черную в бокал
и выходят под дождем шататься,
за кварталом обходить квартал.

Граждане, я очень ошибался!
Трудно лошадей найти в Москве.
Чердаки забиты... И цилиндра
нету у меня на голове.

Но и в серой неприметной кепке,
со спокойным выраженьем глаз,
сам не знаю, к счастью иль к несчастью,
все-таки я не похож на вас.

1986

БУТЫЛКИ

В ресторации со шторами из плюша
понял я, порывшись в памяти копилке,
что в России по сравнению с минувшим
стали делать никудышные бутылки.

Пацаном найдешь замшелую стекляшку
и, уставясь сквозь бутылочное донце,
натолкнешься на зеленую дворняжку,
на заросшее травою яркой солнце.

А сегодня, глядя пылко или праздно,
никогда не нахожу чудес пропащих,
хоть на мир через стекло бутылок разных,
повзрослев, я стал смотреть гораздо чаще.

1989

КЛЯТВА

Никакой и не было державы,
никакой и не было страны...
Только двор, где на веревке ржавой
вверх ногами дрыгались штаны.

Вслед казармы каменная клетка,
голые мамзели в каждом сне,
хоботы сапог под табуреткой,
заросли портянок при луне.

А потом смурные общежития
да углы, в которых для души
все в окошке главные события:
туча мнется, голубь шебуршит.

Ни морей, ни замков, ни парадов,
только двор с портками на ветру.
Пусть я буду беспримерным гадом,
если за него я не умру!

1991


* * *

Красный мостик над прудом зеленым
распростерся огненною птицей.
Безнадежно и давно влюбленным
здесь красиво можно утопиться.

Но никто с перил не бултыхнется,
чтобы волны привести в движенье.
Видно, нечем поразить японцам
старого пруда воображенье.

А вот если б я своей макушкой
вздыбил брызги и зарылся в иле,
то кувшинки, карпы и лягушки
долго б о России говорили.

1994


* * *

Прошлое, как плюшевый медведь,
дряхлый, допотопный и облезлый,
в комнате пылится бесполезно —
детям лучше даже не смотреть!

Мать с клюкой, пропеллер над сараем,
родины шальные небеса —
все лишь только мех ненатуральный,
поролон, стеклянные глаза.

1997


* * *

Поставлю свечку простодушную
за упокой забытой матери.
Вдруг сделалась она лягушкою
из невезучего бухгалтера?

Придет домой в закате маковом
и критикует нас истошно,
а бормотнет отец: «Расквакалась!»,
вмиг скок-поскок рыдать в картошку.

Забилась под былинку тертую
и пялится непонимающе
на холм бревенчатый со стеклами —
громадин жуткое пристанище.

Оттуда пышут шум и зарево,
ужасная необъяснимость...
Пошли ей, Господи, комарика,
луну бодрящую и сырость.

1998


* * *

Наплясался на окнах закат до упаду.
Магазин во дворе уже закрыли.
Кошка жрет большую живую цикаду,
что скребет по асфальту остатком крыльев.

Обхожу стороной этот шум и свалку,
по-японски спокоен, замкнут, воспитан,
говорю цикаде: «Как жалко!»
и кошке: «Приятного аппетита!»

1999


ПОТОМ

Даже супа не будет с котом,
от всей Земли — ни иголки.
Останутся только стихи потом
у Бога на книжной полке.

Неплохо б было увидеть ее,
простую, не очень гладкую,
и чтобы в сборнике тощем моем
месяц лежал закладкою.

1999


* * *

В гавани серой, где возятся волны,
встретился я с компанейским бездомным.
Жестикулируя, возле перил
с мусорным ящиком он говорил.

— Тоже нашел себе собеседника!
Господи, что за болван... —
пробормотал я морю осеннему,
тумбам, с вонючим связавшимся сейнером,
хлюпающим столбам.

1999


* * *

Когда от жизни в черепках
хочу я слишком многого,
иду проведать черепах
в пруду у замка сёгуна.

Сейчас они всплеснут водой
и вытащат из тины
конфеты «Ключик золотой»,
напиток «Буратино».


* * *

Если бы да кабы я в Москве остался,
то подсчетом ворон уже не занимался.
А лежал бы давно под крестом и кочкой,
и возила б жена для меня цветочки.

Сам твержу: «Это бред!», но как назад ни гляну –
ни стихов, ни долгов, ни великих планов.
Вижу остовы венков, жухлых лент тряпицы,
знаю даже, что за сон под землей мне снится:

снится мне, будто я не валяюсь в яме,
а в Японии живу в городе Тояме.

2002


* * *

Нет давно на свете дорогой семейки:
петуха в сарае, кошки на скамейке,
матери, которая нянюшку бранила,
нянюшки, что пенсию в валенке хранила.

Наплевать с пригорка всем на это дело,
только ты с печалью подружился смело.
Чтобы настроенья ты не портил людям,
скоро, мой хороший, и тебя не будет.

2003

* * *

Хватит пить вино в больших количествах,
шествовать нетвердо под луною
и ругать японское правительство
так, будто оно уже родное!

Стану в парке дрыхнуть над газетой,
лишнего движения не делая.
Все равно, Марго, из жизни этой
уведут меня под руки белые.

2003

© Вячеслав Казакевич

Фикус, поделитесь секретом, где Вы постоянно достаете такую прелесть? Сколько я ни рыскал по просторам инета в поисках стихов современников, на что-то стоящее так и не наткнулся

Может, у Вас есть какая-нибудь волшебная ссылка?

Места знать надо ©

А если более серьезно - я хорошо разбираюсь в современной поэзии (ну, уже не совсем в современной - в андерграундной поэзии 50-х - 90-х прошлого века), а еще имею привычку: если во время странствий по инету попадается что-то заинтересовавшее, складывать такие ссылки в особую папочку и на досуге их рассматривать, отбирать понравившееся и размещать здесь, на форуме, и ещё в некоторых местах. Что касается более современного - не могу сказать, что именно разбираюсь в совсем актуальной поэзии, но по крайней мере представляю ее основных фигур. А дальше всё просто - со ссылки на ссылку, так вот и подбирается...

Очень рада, что мои старания не пропадают втуне; наверное, я бы делала это всё равно - так хочется, чтобы найденное прекрасное не осталось твоим лично, поделиться им, чтобы хоть поисковик индексировал - может, кто-то придёт по ссылке и прочитает. Но когда видишь, что кому-то ещё понравилось - это особенно приятно.

Спасибо.

Полагаю, что Зинаида Миркина известна в достаточно узком кругу. Поэтому помещаю сюда. ИМХО - великолепно сказано.

Не тот, кто говорит со мной,
Приносит мне благие вести,
А тот, кто словно дух лесной,
Как свет, молчит со мною вместе.

Кто, позванный на тайный пир,
Как чашу разопьёт со мною
Молчанье глубиною в мир,
Молчанье, в сердце глубиною.

Поэзия – не гордый взлёт,
А лишь неловкое старанье,
Всегда неточный перевод
Того бездонного молчанья.

1974

Данный автор известен в весьма узком кругу. Хорошая наша знакомая. И стихи пишет, ИМХО, хорошие. Сильные.

Когда отгремит победный салют, медали прикрепят на грудь,
Тогда ты запьешь, как многие пьют, с желанием все вернуть,
От страсти по прошлому (бьет набат), от пыла военных лет,
И от того, что – как говорят – назад не купить билет.
Когда загрохочут по крышам дожди, и небо затянет мгла,
Когда все раны разбередит – на сердце им нет числа,
Тогда ты поймешь, почему война – спасенье таким, как ты,
И губит, и лечит она одна, и жжет за тобой мосты.

Когда заскребется пятнистый зверь по клочьям твоей души,
Когда ты вспомнишь свой список потерь и он тебя устрашит,
Тогда ты взглянешь вокруг: ну что ж, вообще-то жизнь неплоха,
Хотя по ночам пробирает дрожь от первого петуха.
Пусть лучше будет голос трубы, зовущей отряды в бой.
Пусть лучше – цинковые гробы, отправленные домой.
Пусть лучше пепел, огонь и смерть, но все это – наяву,
Чем годы подряд ожидать во сне, когда же тебя убьют.

Когда постучится в окошко март, запахнет водой земля,
Ты бросишь пить и колоду карт, и вытащишь короля,
Записку – за зеркало, деньги – всем, холодное дуло – в рот,
Сбегая от памяти, снов и проблем, от жизненных всех щедрот.
В последний момент не нажав курок, не встретив туннель и свет,
Ты схватишься за голову, игрок, у коего цели нет,
Отложишь оружие в ящик стола и примешь вызов весны.
Ты слишком устал от войны, генерал, но все же ты ждешь войны.

В фаворе Высоцкий. В Хармсе заноза.
И я к ним врываюсь без всякого спроса.
Что мне Ахматова, что Гумилёв...
я не люблю их причёсанных слов.
Время другое... пишу, что хочу
и могут меня пригласить лишь к врачу.
Я наслаждаюсь. Пишу, что хочу
и, не нужна... не нужна никому...
Нас много таких... слишком уж много,
но нет среди нас одного, Гумилёва.
Время другое. другой монолог...
Похабный (не к месту) - вздохну между строк.
Да кто же такое придумать-то мог?
и мат вдруг стал модным... скажу вам, заскок.
Вы скажете...да, а где нам найти другие слова?
Прекрасное всё уж написано, брось...
Похоже, в мозгах у тебя не срослось...
Ты в них покопайся, а вдруг и найдёшь,
да только стихам не нужна твоя ложь.
Ты правду пиши, что лежит у души...
и то, что почувствовал именно ты...
Тогда и у нас свой найдётся Пророк
Без мата. без хамства... и... без порток...
Ведь денежки тоже растут между строк:
-Скажи! - как найти... Буратино... дружо-о-ок

Как ужасно. Кто автор этого произведения?

любовь и кошки.

А фуэте на крыше флюгера,
По сердцу режет, как ножом,
А экзерсисы Фредди Крюгера,
Что жил нас выше этажом,

А кошек диких какофония,
А скрип рассохшейся доски,
А как стояла на балконе я,
А ты щипал мои соски...

А вечер с глупыми вопросами ...
А утро с толикой стыда ...
А ты... ушёл за папиросами,
Как оказалось, навсегда ...

© Дмитрий Плахов

и потому что Вас мне не обнять
мне в утешение дано понять -
как дождь растет из облака на плечи
как падает душа - до облаков
и как земля поет - без дураков
и целым стать стремятся части речи

за то, что я вдали от Ваших уст
мне дан страниц неопалимый хруст
и сердца стук о сомкнутые веки
и жизнь в бреду, пока еще бреду
и счастье первой попадать в беду
и дар входить в одни и те же реки

и оттого, что я для Вас никто
мне кажется, что лет так - через сто
Вы, взятый в херувимы Безначальным
в какую-нибудь летнюю грозу
мой силуэт заметите внизу
И на секунду станете печальны

© Мария Протасова, 2009

Вопросы огня

Из чего, мама, делают огонь?
Упакован где и придуман кем?
Если во всём, то почему не тронь?
Если ни в чём, то почему в руке?

Подойду ещё на шаг, четверть шага: где та
Обжигающая черта – где воздух с огнём смешался?
Огонь горячий, но если бы кто решился
Попробовать – горький? Не выпустить изо рта?

Твердеет огонь: становится чёрным или прозрачным?
Или и чёрным и прозрачным одновременно?
Это – то, что я чувствую, когда сплю, когда меня не было?
Когда огонь гаснет, он тухнет? Сколько он времени значит?

Вырастешь, вызнаешь: то ли огонь делают из флогистона,
можно сказать – из дров, можно сказать – из ветра,
молотых атомов, дроблёных ядер, бозонов хиггса,
растопыренных по спирали, веером-врассыпную,
в чертомолке, пекловоронке.

Или огонь из «О» выдувают, доводят до мягкого знака.
Веришь? Огонь – след-простыл, под веками плесень.
Выйдет огонь – и пусто. Не оставляет места.
Из огня не выходят. Им никто не бывает.
Огонь ли делают из всего,
всё ли делают из огня –

видишь? само «делают» и есть огонь

© Ксения Букша

Живущие у реки

качали вёслами рыбаки стоящие на песке
они живущие у реки не верящие реке

на рыбьем илистом молоке замешивали круги
они живущие на реке не знающие реки

вязали долго свои мешки затянутые в мешке
они боящиеся реки молящиеся реке

гребя с камнями в одной руке с камнями в другой руке
боясь проснуться на дне реки проснуться в самой реке

качали вёслами на песке стоячие рыбаки
они не верящие реке не знающие реки

***
однажды надкусишь хлеб а внутри земля
вдохнёшь мороз и поймёшь что лежишь в земле
что корни трав решили в тебя петлять
и что всегда это дольше чем сотня лет
и точит червь дорогу в твоей скуле
в лице уже потерявшем свои черты
но плоть она состоит из земли в земле
границу которой ведаешь только ты


***
следом идут волки знает о них пеший
землю в пути гложет чтобы идти выше
камни в пути лижет и говорит что же
пахнет живой кожей след позади свежий
он говорит ну же дальше вперёд движет
волки уже ближе


Волосы в мутной воде

волосы в мутной кажущейся воде
липнут на грудь руки лицо на кожу
тело лежит грязь на себя надев
тело похоже
на холстяной вывернутый мешок
брошенный в речь за борт рыбацкой лодки
мокрых волос свёртутый ворошок
в глотке


Глеб Симонов

Игорь Алексеев. Названия не знаю

Твой морской офицер
Не вернулся домой из похода.
Утонул с кораблем,
Выполняя последний приказ.
А когда над кокардой
Сомкнулись холодные воды,
Он с собою унес
Глубину твоих ласковых глаз.
Он стоял на посту
У подводной железной громады.
Страх усмешку не стер
С отвердевших его челюстей.
Его грызли угри
И другие придонные гады.
А шипастые крабы
Сожрали его до костей.
С той поры навсегда
Ты окрасила волосы красным.
Навела маникюр,
Поднялась на высокий каблук.
И сказала себе:
«Жизнь становится делом опасным.
На хуй эту любовь
И романтику долгих разлук».
Но запомни, дитя,
Я люблю тебя только такую.
Я же знаю давно:
Даже в самые постные дни
Ты не ешь ни за что
Эту легкую пищу морскую,
И особенно крабов —
Кто знает, что ели они.

Когда прочла в сказке Владимира Кантора "Победитель крыс" вот это стихотворение, была 100% уверена, что это Жуковский опять какого-нибудь немца из 19-го века переводил. Или шотландца. Но я ошиблась - Кантор сочинил это сам .


Там, где мрачный гранит в скалах сумрачных спит,
Где в утесах потоки бегут,
В том краю за горой, что твоею страной
Крепконогие горцы зовут,

Вот уже сотни лет, как турниров там нет,
И давно уже рыцари - прах,
там не слышно мечей, там не видно огней,
Что ночами мелькали в горах.

И лишь тот, кто прозрел свой высокий удел,
Кто беде и опасности рад,
Тот в безлунную мглу пусть взойдет на скалу,
В полночь мрачную вперит свой взгляд.

Пусть душа не дрожит, пусть отважно глядит
Тот храбрец, что не ведает страх,
И, коль взором остер, он увидет костер,
Что далеко мерцает в горах.

Пусть тогда по скалам устремится к горам,
где огонь полуночный горит,
И когда подойдет, коль душа не замрет,
то невиданный пир он узрит.

У костра за скалой все в броне боевой
Кругом рыцари чинно сидят
И, по кругу шелом, полный пенным вином,
Осушая, сурово молчат.

Вот один среди всех, чей сияет доспех,
А чело потемнело от ран,
И палаш боевой на цепи золотой -
Это доблестный витязь Руслан.

Пусть приблизится вновь, чья кипит в жилах кровь,
Тот храбрец, что стоит за скалой,
И раздвинется вдруг грозных рыцарей круг,
И усадят его меж собой.

и вина поднесут, и пришельцу дадут
Свой шелом боевой осушить -
И с мгновенья сего до конца своего
Будет рыцарей кровь в нем бурлить.

* * *

Писать о любви безоглядной
В тридцать пять
Почему-то смешно.
Заботы о ближних и хлебе насущном
Безоглядность съедают.
И оглядываешься, оглядываешься...
Но так хочется, черт возьми,
Написать о любви безоглядной
В тридцать пять
Или даже ее испытать!



* * *
Можно потрогать руками
Одиночество.
Оно мягкое, как вата,
Липкое, как руки после чак-чака,
Любимого татарского лакомства.
Иногда оно твердое,
Как стена
Нового дома
На улице Лесгафта,
Где нам, кто знает,
Суждено вместе жить.

Одиночество принимает форму
Чашки,
Из которой пью кофе.
Ты ее подарил мне
На женский день.
Пропитываюсь одиночеством,
Как губка.

Одинокая губка.



* * *
Еду в Буа.
Не в предместье Парижа
И не в обитель печали русской.
В Буа, татарскую провинцию,
Родину отца моего.
Там разыщу мое детство…

Лилия Газизова (Казань)

Тимур Кибиров.

Из книги "Три поэмы"

Прохожий, научись из этого примера,
Сколь пагубна любовь и сколь полезна вера.
Владимир Соловьев
1
ВСТУПИТЕЛЬНЫЙ ЦЕНТОН
С необщим выраженьем рожи
Я скромно кланяюсь прохожим.
Но сложное понятней им.
А мы… Ничем мы не блестим.

Понятней сложное, приятней
Им площадная новизна,
Ребяческая крутизна
И велемудрая невнятность.
Cие опять прельщает их.
А мы-ста будем из простых.

Мораль из моды вышла ныне,
А православие вошло,
Уж так вошло, что все едино –
Писать об этом западло.
Пристойней славить смерть и зло.

Не зло – так боль, не смерть – так блядство
Пристойней и прикольней петь.
Пристойней тайное злорадство,
Что нам Врага не одолеть
И что исчезнул, как туман,
Нас возвышающий обман.
А низких истин – тьмы и тьмы,
И вечно царствие Чумы.

Всего ж пристойней и приличней
Варраву выбрать навсегда,
Ведь он гораздо симпатичней
Малопристойного Христа!..

Но романтический поэт,
Безумец, подрывает снова
Благопристойности основы,
Клеймит он снова хладный свет!
Noblesse oblige и volens-nolens,
Такая уж досталась доля,
Такой закон поэту дан –
Он эпатирует мещан
Враждебным словом отрицанья,
Не принимая во вниманье,
Пропал он нынче или пан!

Вот почему нравоученья
И катехизиса азы
Во вдохновенном исступленье
Лепечет грешный мой язык.

Дрожа в нервическом припадке,
Я вопию, что все в порядке,
Что смысл и выход все же есть
Из безнадежных общих мест,
Что дважды два еще четыре
Пою я городу и миру!

Есть упоение в говне,
В нытье со страхом и упреком.
Но в этом я не вижу проку
И это не по вкусу мне.
И спорить о подобных вкусах
Готов я до потери пульса!

(Неточность рифмы знаменует,
Что автор не шутя психует
И сознает, насколько он
Атавистичен и смешон).

Что ж веселитесь… Стих железный,
Облитый злобой… bla-bla-bla…
В надежде славы и добра
Мне с вами склочничать невместно.

И пусть умру я под забором,
Как Блок велел мне умирать,
Но петь не стану в этом хоре,
Под эту дудку танцевать.

Грешно мне было б. Не велит
Мне Богородица такого.
К тому же – пусть Она простит –
Мне скучно, бес, пуститься снова
В пучину юношеских врак,
В унылый пубертантный мрак….

Но кроме бунта против правил
Наш романтический поэт
Обязан, поразмыслив здраво,
Избрать такой себе предмет
Любовных мук, чтоб – не дай Боже -
Она не полюбила тоже,
Чтоб, далека и холодна,
Безумство страсти инфернальной
Тупой взаимностью банальной
Не осквернила бы она!
Но тут мне жаловаться грех –
Я в этом смысле круче всех!

И посвящается все той же
Н.Н., неведомой красе,
Сей труд и будущие все!..

Увы, залогов подороже
Достойнее тебя, мой свет,
В моем распоряженьи нет.
2
Мне в два раза больше, чем Китсу, лет.
На вопрос ребром не готов ответ.
Мог остаться перцем и огурцом,
Просвистать скворцом и прослыть спецом.

И буквально каждый свой каламбур
Размещать в ЖЖ, ждать ответов… Чур!
Чур меня, лукавый! Не так я плох,
Чтоб такую гибель послал мне Бог!

Впрочем, кто Его знает…Но Мать-Троеручница,
Уж она-то не даст мне настолько ссучиться
И заступится за своего паладина.
Своего осетина.
Сына.
Кретина.

3
Ты понимаешь что-нибудь? – А ты?
- Пожалуй, нет. – Ну, вот и я не очень.
Но чувствую нутром, как стал непрочен
Мой мир. Легко сказать – «Сотри черты

Случайные». А ну как пустоты
Под ними лик узришь уже воочью?
И шепчет он, помянут будь не к ночи:
«Пойми, пойми!» И понимаешь ты

Лишь то, что свет навеки обесточен
И глаз расфокусирован и лжив,
И что всему, что полный… - Между прочим,

Ты все же жив. – Ну, жив… - Не «ну», а жив!
- Не понимаю. – Понимай, как хочешь.
- Что ж ты грубишь? – А что ж ты так труслив?

4
ПОРТРЕТ ЛИРИЧЕСКОГО ГЕРОЯ
(ГЛОССА)*
*Глосса – …… 2) форма староиспанской поэзии, состоящая в том, что стихотворение-глосса пишется на тему, выраженную в стихотворном эпиграфе (мотто), причем каждая строка мотто последовательно заканчивает собой очередную строфу Г.
А.П. Квятковский, «Поэтический словарь».

На горе стоит верблюд.
Его пятеро е…
Двое – в ухо, трое – в нос!
Довели его до слез.

На горе стоит верблюд,
Символ гордого терпенья,
Величавого смиренья.
Как он очутился тут?
Средь утесистых громад
Кораблю пустыни тяжко.
Но, похоже, он, бедняжка,
Сам во многом виноват.

Его пятеро е….
Что, конечно, символ тоже.
Убежать верблюд не может –
Склон горы уж очень крут.
Кто ж героя сих стихов
Мучает с таким упорством?
То они – опричь обжорства
С алчностью, все семь грехов!

Двое - в ухо , трое – в нос!
Совершенно обнаглели!
Налетели, овладели
И имеют наизнос!
Трахают ему мозги,
Оскверняют душу живу,
Задолбали в хвост и в гриву
Эти смертные враги.

Довели его до слез,
До истерики почти что.
Что ж ты терпишь, что стоишь ты?
Где ж твоя, горбатый, злость?
Дромадером прежним будь!
Плюнь же, плюнь же в эти рожи!..
Вот и я затрахан тоже,
Как частушечный верблюд.

5
Что проку жить? Ответь – зачем вы, дни?
И следующий вопрос – зачем вы, ночи?
Ответь мне, но, пожалуйста, короче,
В двух-трех словах, волынку не тяни.

Ах, ты не можешь?! Ну, так извини,
Тогда не вижу смысла… Ах, не хочешь?!
Так что же ты мне голову морочишь?
Труды и дни – на кой мне хрен они?

Молчишь? Молчи, молчи. Игра в молчанку
Ужель так увлекательна? С подранком,
С мышонком веселей играет кот!

И буйный Рим ликует веселее,
Любуясь кровью в страшном Колизее…
Да что «вот именно»?! Что именно-то вот?!

6
ЗАРИСОВКА С НАТУРЫ

Месяца два назад
В полночном такси
Я слушал на какой-то FM-радиостанции
Ток-шоу.

Ведущий обратился к аудитории
Со следующим вопросом:
«Сколько, на ваш взгляд,
Необходимо современной женщине
Сексуальных партнеров,
Не считая, конечно, супруга?»

Ответы были разные,
Но, в общем-то, все согласились
С тем, что ограничиваться мужем
Современная женщина
Не может и не должна.

Особенно мне запомнился
Звонок Марины из Нижневартовска.
Она считала, что, конечно,
Партнеров должно быть, как минимум, два.
«Ведь мы же, – сказала Марина, –
Цивилизованные люди!»

Тут инородец-шофер
Воскликнул: «Вот билят!»
А я – ни к селу и ни к городу –
Подумал: «Шпенглер!»

6
«Оставь надежду всяк …» - Спасибо, нет!
Не всяк, и не сюда, и не входящий,
И не оставлю! Без нее, ледащей,
Не мил ни тот, ни этот белый свет.

Хотя питать ее на склоне лет
Накладно, ведь к моей печали вящей,
Похоже, булимией настоящей
Страдает этот жалкий оглоед!

Питание усиленное я
Своей надежде честно поставляю,
Хотя на что она - и сам не знаю.

И главное – ну был бы корм в коня,
А то хиреет ведь день ото дня!..
Я оправдать ее уже не чаю.

7
ЭСКИЗ
…Под утро в мутном зеркале моем
Такое прочитал я выраженье,
Что в существе разумном мы зовем
Гордыней паче униженья!

8
Из цикла «АВТОЭПИТАФИИ»
I
Прохожий! Здесь лежит Запоев Тимофей,
Тимур Кибиров тож, пиита и афей.

Наверное, теперь он понял, наконец,
Чего же от него так долго ждал Творец!

Так долго, так напрасно ждал
От смертного сего
И Весть Благую посылал
Буквально для него.
9
«Ну?» - вопрошал я много лет
И слышал только «Гну!» в ответ.
Но, согнутый уже в дугу,
Я удержаться не могу

И вновь хриплю упрямо: «Ну?!»,
Чтоб вновь услышать это «Гну!!»
Согнув меня в бараний рог,
Он продолжает диалог.

Ну? - Гну! - Ну? - Гну! И как ему
Не надоело самому
Все гнуть и гнуть!.. Но ни фига
не надоело мне пока!

10
В ЧУЖОМ ПИРУ*
* Одним из источников этого текста явился старый и не очень смешной анекдот, который я считал общеизвестным. Оказалось, не так. Поэтому привожу его здесь. Генерал на командном пункте ожидает сообщений о ходе боевых действий. Входит вестовой: «Тобе пакет!» - «Что?! Вы с ума сошли? Ну-ка доложите как следует!» - «Тобе пакет!» Так повторяется несколько раз. Наконец, генерал в сердцах спрашивает: «Неужели никого умней не нашлось?» - «Всех вумных к вумным послали. А тобе пакет!»
Уже написан Вертер, и уже
Написано, что он уже написан.
Чу! Полночь бьет. И вот гонец из Пизы:
«Тобе пакет!» - Неужто мне? Ужель
Меня так скоро вышвырнут отсель?

Ужели? Неужели? В самом деле
Промчались дни, сгорели карусели
Мои? Как бы оленей быстрый бег…
Каких еще оленей? Две газели…
Ну, как там дальше?.. на головку сели…
Молчать гусары!.. А Мельхиседек
Что именно не помню, но изрек…

Наверное, «тобе пакет!» Всех вумных
Послали к вумным, а к тебе гонец
Приходит в сих лесах широкошумных,
И будет, будет вам ужо мертвец!
Куда ж он денется средь ровныя долины?
- Так пел вчера я, пьяная скотина.

Так пел я, так орал и умирал,
Цитировал по памяти и врал.
А утром понял префикса какого
Страдания достойны пожилого,
Уже написанного… Правильно, гусары!
И тема не нова. И Вертер старый.

11
ДЛЯ ШЕСТИСТРУННОЙ ГИТАРЫ
Что ни день ослабляются силы.
Ум безумен. Бесчувственна грудь.
Об ином умолчим. До могилы
(Ля минор) добредем как-нибудь.

В свете тихом бреду до могилы,
Но иное торчит до сих пор
На тебя, друг далекий, но милый!
(Ля минор. Ми мажор. Ля минор.)

12
Из цикла «АВТОЭПИТАФИИ»
II
Прохожая! Пройди!
Чего теперь рыдать!..
А впрочем, погоди –
Вдруг выскочу опять!

13
Cветло-серенький снежок.
Темно-серенький лесок.
А над ними нависает
Серый-серый небосвод.

Низкий, плоский свод небесный.
Тянется денек воскресный.
Что ж ты дремлешь, друг прелестный?
Где ж ты дремлешь? С кем?
Ну ты что - совсем?

И хоть я до счастья падкий,
Не запречь уж мне лошадку,
Не предаться ничему.
И не поиметь виденье,
Непостижное уму.

На исходе воскресенье.
Я смотрю во тьму.

Темно-темно-серый вечер.
Светло-серый снег.
По нему идет шатаясь
И, должно быть, матюкаясь
Черный человек.

14
Хорошо, что смысла нет.
Хорошо, что нету толку.
Хорошо мне втихомолку
Проклинать весь белый свет,

Озирать всю эту тьму…
Жорж Иванов, почему
Хорошо нам то, что плохо,
Хорошо нам просто сдохнуть?..
Неужели потому,
Что она дала ему?

Ну, конечно же, не только!
И не столько, и нисколько!
Слишком мрачен этот мрак,
Страшен страх и значим знак,
Слишком длится это долго,
Чтобы объясняться так!

Слишком, слишком, чересчур!
Чересчур не знают меры
Эти рожи и химеры!
Ну, какой уж тут Амур?
Нет, совсем не Купидон
Носит имя Легион…

И никто нам не поможет.
Кто ж нам станет помогать…
Разве только Матерь Божья,
Скорбных и скорбящих Мать.

15
Я, к сожаленью, не помню,
Кто сыграл Тебя
В блокбастере
Мэла Гибсона,
Но это ведь все-таки лучше
Вандиковой глупой мадонны?
Ну, правда же, гораздо похожее?

И чем-то похоже
На мою бабушку,
Розу Баккериевну Залееву...

А поэтому я, Матерь Божья,
Ныне с молитвой
Пред твоим образом,
Нечаянная радость.

Матушка Божия, если возможно,
Утоли, пожалуйста, мои печали,
Укрепи меня перед последней битвой.

16
Пытаясь прыгнуть выше носа,
Затылком грохнулся об пол.
Ну что, допрыгался, козел?
Что, доупрямился, осел?
Вот какова цена вопроса
«Чому я все же не орел?»

Так, на лопатках на обеих,
Как труп в пустыне, я лежу
И только вверх теперь гляжу
И скорбно говорю себе я:

«Гляди, козел, там Агнец в небе!
Дивись, осел, летит Пегас!
Ввысь не подпрыгивать тебе бы,
Длиннее был бы мой рассказ!

Остались – вот как! – только рожки.
Вот так окончился полет.
Сломив несмысленную бошку,
Покойся с миром, бедный скот».

Спокойной вам ночи,
Приятного сна,
Желаю вам видеть
Козла и осла,

Козла до полночи,
Осла до утра.

Спокойной вам ночи,
Приятного сна.

17
ГОРОДСКОЙ РОМАНС
Кулик славословит болото.
Над розой свистит соловей.
Лишь мне не поется чего-то
На съемной квартирке моей!

Ни вздоха, о друг мой, ни слова,
И хныкать мне даже невмочь.
За окнами – снова-здорово! –
Стоит вековечная ночь.

Стоит не шелохнется, будто
Ничто ей уже не указ.
А то, что случается утро,
Совсем я не верю сейчас.

Так стой же стоймя, моя полночь!
Я сиднем пока посижу.
Давно мне не стыдно, не больно,
Давно ходуном не хожу.

Ты, ноченька, тоже ведь нынче
Недвижна и глухонема,
Как я, и мертва, и прилична,
Не сводишь, не сходишь с ума.

Я тоже, как ты, обезлюдел,
Застыл на диване, как ты,
Давно мне не больно, не трудно,
Давно не читаю посты.

Не надо над розой-мимозой
Опять тишину нарушать,
Яриться почтовою прозой,
Курлыкать, кудахтать, свистать.

18
Из цикла «АВТОЭПИТАФИИ»
III
Вот, наконец-то, и выполнил я обещанье,
Данное маме и папе: я больше не буду.

19
НА ПОСТУ
Не спи, не спи – замерзнешь!
Побегай, поскакай!
Но карабин при этом
Из рук не выпускай!

Не спи, мой бедный разум,
Чудовищ не плоди!
А наплодил - так честно
В глаза им погляди!

Взгляни в глаза чудовищ
И не сойди с ума!
Ведь панночка померла
Из-за тебя, Хома!

20
ГЕЙНЕ
Все те же шуты и кастраты,
Что хаяли песню твою,
Считают теперь глуповатой
И спетою песню сию.

Приводят резоны такие,
Уж так убедительно врут,
Что сам я поверил впервые,
Что песенкам нашим капут.

Но вот они сами запели
Во всю бесноватую прыть.
И понял я – сроки приспели
И время святых выносить!

Спасать эти топосы, лики,
Расхристанный иконостас.
Всю тяжесть священных реликвий
Мы вынесем, Генрих, сейчас.

Вот только куда их нести-то,
Где ж те катакомбы, певец,
Где нег этих чистых обитель,
Куда нам бежать наконец?

21
Что проку жить?
Что пользы петь?
Давай, скажи!
А ну, ответь!

И я скажу
Тебе в ответ,
Не погляжу,
Что проку нет!

Что проку не было и нет,
Что за спиною тыщи лет…
Ну да, почти две тыщи лет.
И это, дурачок, ответ.

22
Неподвижно лишь солнце любви!
Владимир Соловьев
Вперед, без страха и сомненья,
Как нам Плещеев завещал!
Зарю святого обновленья
Он предвещал и обещал.

Но солнце всходит и заходит,
Который уж, который век.
Без устали по кругу бродит
Вперед и выше человек.

Без страха божьего блуждает,
Не сомневаясь, что вперед -
Туда, где снова поджидает
Зари пленительный восход!

Одна заря спешит другую
Сменить, затмить и погасить.
Плещеев, бедный, ни в какую
Маршрут не хочет изменить.

Опять: «Вперед заре навстречу!»
Горячечный лепечет бред…

А за спиною ясный вечер
И тихий невечерний свет.

23
Из цикла «АВТОЭПИТАФИИ»
IV
«…am now no more».
В.В.Набоков.
Ох, как бы мне не вышли боком
Кладбищенские эти mots!

Хорош тянуть обиду с блюдца
И представлять, как все зальются
Слезами и полюбят враз
Труп нелюбимого сейчас.

Знакомый труп и зной полдневный…
Ну да, полюбят, как не так!
Ты, что ли, мертвая царевна?!.

Гляди, накаркаешь, дурак,
Действительно зубовный скрежет,
Действительно кромешный мрак,
Вполне действительную нежить.

24
Если в течение стольких лет
За нашим бокалом сидят
И девушек наших ведут в кабинет
Столько веков подряд –

Есть все основания предположить,
Что вовсе не наши они, может быть,
Что этот бокал чужой,
Чужие души, чужая плоть,
Что все это время – храни нас Господь –
Хозяин у них иной.

25
Ах, Александр Сергеевич,
Ошибочка вышла.
Вы-то судили по Дельвигу
Да по себе.
Ну а нам-то, конечно же,
Тьма низких истин дороже.

Ближе, дороже, уютней и выгодней нам
Тьмущая тьма
Преисподнего этого низа.

Мы-то себя возвышать не позволим
Всяким обманам!
Мы-то уверелись –
Все, что высоко – обман!
И никаких, никаких, кроме низких, не может быть истин.
Разве что страшные…
Все это очень понятно.

Только одно непонятно –
С каких это все-таки щей
Стал почитаться комплекс вот этих идей
Свидетельством зрелого и развитого
Ин-тел-лек-ту-ализма?
И даже, прости Господи,
некой духовности?

То же ведь самое в юности дикой моей
На окраине города Нальчика
Приговаривала шпана,
Косячок забивая:
«Весь мир, пацан, бардак! Все бабы – бляди!»

Иль, скажем, надписи в общественных туалетах
Из вольной русской поэзии:
«Хозяйка – блядь, пирог – говно!
Е… я ваши именины!»

А коли так, то все едино,
То все действительно равно –
Противно, скучно и смешно.

Коль именины впрямь такие,
Какой же спрос тогда с гостей?
Гуляй, рванина, не робей,
Зачем нам истины иные?

Срывай же всяческие маски
И заворачивай подол!
Управы нет, и нет острастки,
Гуляй, шпаненок, без опаски –
Твой час (двенадцатый) пришел.

26
ПАСХАЛЬНОЕ
Или рыло в камуфляже,
Иль педрила в макияже,
Или даже, или даже
В златотканых ризах поп…
- Ну а ты хотел чего б?

Ну, наверное, хотел я,
Чтоб преобразилось тело,
Чтоб возобновился дух,
Чтобы не было мне пусто…
Чтоб от лжи тысячеустой
Я замкнул бы слух…

В общем, ни одно из двух
Выбирать я не намерен,
Даже, даже - будь уверен! -
Ни одно из трех!

В камуфляже, в макияже,
В великодержавном раже
Не воскреснет Бог!

Пляшет смерть, кружатся беси…
Не воскреснет! Не воскресе!..

- Да уже воскрес, сынок!
Вытри глазки.
Чмок!
Чмок!
Чмок!

27
ARS POETICA
Гляди! Во все глаза гляди, читатель мой!..
Ну, хоть одним глазком, хоть взгляда удостой!

Хоть краешком взгляни!.. Да нет же, не сюда!
Не на меня, дурак, чуть выше – вон туда!

Глаголу моему не хочешь – не внемли,
Но только виждь вон то, что светится вдали!

Блик, облик… Да не блик, не облик никакой,
Не Блок, а облака над сенежской водой!

Всего лишь облака подсвечены слегка.
И ты на них уже смотрел наверняка.

Ну? Вспомнил, наконец? Ну, вот они, ну да!
И лишь об этом речь – как прежде, как всегда!

О как они горят, там, на исходе дня!..
Ну, правда ж, хорошо? Ну, похвали меня.

28
Из цикла «АВТОЭПИТАФИИ»
V
Прохожий! Марш домой!
Не шастай по кладбищам!
Здесь пищи нет уму,
Червям здесь только пища!

Дурному не учись,
Живи себе и здравствуй!
Знай, уповай себе,
Пока не склеил ласты.

29
Что проку, милый, задавать
Вопрос «Что проку жить?»
Коль не намерен подыхать,
Так нечего блажить!

А коль намерен, так вопрос
И вовсе ни к чему,
Как говорил Иисус Христос
Пилату твоему,

Сенекам бедненьким твоим,
Чоранам-дурачкам…
Да лучше уж напиться в дым,
Как Ной, чем быть как Хам!

Тебе ль, обсосу, вопрошать,
Тебе ль, балбесу, ныть?
Да лучше уж на все плевать
И друг друга любить!

Плевать, что с четырех сторон
Чужая сторона!
Есть верх еще и низ, и он
Без дна – ей-ей – без дна!

Так плюнь чрез левое плечо
Отравленной слюной!
Но постарайся не на все,
В колодец не любой.

30
ЗАДУШЕВНАЯ БЕСЕДА
Предмету страсти я сказал:
«Послушай-ка, предмет!
Не я ль тебя одушевлял
В теченье стольких лет?

Я душу вкладывал свою
В бездушную тебя!
И что ж? Теперь я слезы лью,
Всю душу погубя!»

Но вожделения объект
Резонно отвечал:
«А кто просил, чтоб ты, субъект,
Меня одушевлял?

Давно и без тебя, глупец,
Бессмертной и живой
Душой снабдил меня Творец.
Не стой же над душой!»

31
ГЛОССА-2
По деревне шел Степан.
Был мороз трескучий.
У Степана х.. стоял.
Так, на всякий случай.

По деревне шел Степан.
Что сей Степа означает?
И куда же он шагает?
Не туда ль, куда Беньян
Пилигрима посылает?
Угадали. Это так.
Сквозь кромешный этот мрак
Мимо тещиного дома
Мой герой пройти готов,
Озирая мир знакомый,
Самый падший из миров.

Был мороз трескучий – в смысле
Ниже плинтуса уже
Пал сей мир. Живой душе
В нем совсем уж стало кисло.
De profundis голосить
Нам, продрогшим, остается.
Лошадь бледная несется,
Мраз трещит и мрак смеется,
Нежить начинает жить.

У Степана х.. стоял…
Тут синекдоха, наверно.
Значит Степа в этой скверне
Стойкости не потерял.
Твердость не утратил он,
Он остался несгибаем.
Вот и нам бы, раздолбаям,
Не сдаваться бы в полон,
Как бы ни был Враг силен.

Так, на всякий случай – то есть
Что бы ни случилось впредь
Нам, задрыгам, претерпеть,
Встретим это изготовясь.
Честь предложена была -
Береги и все дела.
Бог не выдаст, свин не съест,
Коль сохранна будет честь.

Ты иди, Степан, иди
Невзирая на морозы,
На угрозы и психозы!
Случай всякий впереди!

конец

© Тимур Кибиров

Валерий Нугатов. Поэт, прозаик, переводчик. Родился в 1972 г. в Полтаве (Украина), с октября 2002 г. в Москве. Публиковал стихи и прозу в альманахах "Вавилон", "Соло", "Улов", "Черновик" и др. Автор двух трёх книг стихов. Переводил стихи и прозу с английского, французского и других языков; опубликованы переводы из Аллена Гинзберга, Джона Фаулза, У.Б.Йейтса, Ирвина Уэлша, Мориса Метерлинка, Идрис Шаха и др.

Я собрала в эту подборку и старые, и новые его стихи.

* * *

Слава Богу, есть еще нечитанные книги
и цвета, к которым сердце не привыкло.
Замки на мысу, сукно, миндаль и блики,
города в мостах или соборы в иглах.

Давняя тоска свой блеск безмолвный ширит:
мечущейся точке не объять пейзажа.
И, под умный стук пенендзовой цифири
вглядываясь в мрак, мы видим место наше.

Мы не рвали книг, картинок не копили,
наша вера хрупче и сильней бумаги:
видишь, как текут в Ла-Манш автомобили,
как смывает снег огни родной Гааги?

Мы вернулись: стол накрыт, но стены голы;
тема разговора ускользает... Слава
Богу, что туман спускается на город,
и ночная мошка гибнет величаво.


* * *

О нота чистой безысходности,
ты вновь ласкаешь чуткий слух!
Ведет меня по краю пропасти
неторопливый русский слог.

И льется музыка дремучая
на обессилевшую плоть,
и Бог не упускает случая
мне сердце бивнем проколоть.

Судьбы моей глухой метелица,
как у тебя в сенях темно!
Моя ручонка не осмелится
швырнуть снежок в твое окно.

Мы с онемелою Природою,
как безрассудные враги,
друг другу барахлишко продали,
а смерть в чулке приберегли.

И тяжемся, и не надеемся
когда-нибудь кольцо сломать,
и кто из нас скорей опомнится,
тому до века воевать.

И лязгом встретит нас и бурею
неугомонный судия,
в деснице темной - лапка курья,
а в шуйце - бубен и змея.

Не испугают, не обрадуют
нас ангельские голоса,
и встанут хмурою преградою
меж нами зимние леса...

Звени, звени высокой нотою,
тяжелая моя струна,
покуда пряха за работою
и пряжа, словно вздох, страшна!

BEAT

Когда ты поёшь, Джин, я не знаю, Джин, что-то и где-то
находит точку опоры, нет, Джин, я вру, какую там точку,
всё на хер слетает куда-то, понимаешь, Джин, на хер?
Если б я мог объяснить, не словами, фигурами,
я не знаю, ромбами там, треугольниками, кружками,
какой-то абстрактной белибердой, но и это не то всё,
Джин, не то, всё, что я говорю и рисую, не то,
ты же видишь сама, когда ты стоишь, Джин,
вполоборота и касаешься горловиной желтого свитера
облезлой побелки, нет, наклоняешься, нет, садишься на корточки,
смахиваешь пурпурный пепел с коврика, я,
я зеленею, Джин, я не верю, Джин, что такое бывает,
я не верил в такое и не верю поныне, это не вера,
это мука, ты же видишь, Джин, когда ты поёшь, Джин,
я вижу, что ты это видишь, ты видишь, что
я вижу, что ты видишь это, тебе виднее, чем мне,
я вижу, Джин, вижу, но не понимаю, не могу объяснить.
Я боюсь умереть, не поняв до конца, что ты видишь,
когда ты поёшь, Джин, в себе, и вокруг, и во мне,
когда ты сдуваешь с коленки, нет, с коврика, нет, жмешь мне руку,
уходишь, ложишься, просишь меня, сосешь, надеваешь трусики, Джин,
что ты делаешь, Джин, я уже не могу отделить одно от другого,
когда ты блюешь, Джин, на заре, с причала, и чайки орут, ты поёшь, Джин,
но когда ты поёшь или ешь, я не могу ни есть, ни молчать,
я бормочу без остановки, не отрывая взгляд
от своих перепутанных мыслей, я глохну, когда ты берешь эти ноты,
выше уже нельзя, Джин, ты же знаешь, нельзя, Джин,
чту ты делаешь, Джин, ты хотела просто попеть,
я сейчас сдохну, заткнись, Джин, Джин, пой,
я не слышу тебя, не молчи, да сними этот свитер, Джин,
громче, в самое ухо, все шестерни ахнули разом,
только не останавливайся, пожалуйста, Джин,
ближайшие несколько эр, прошу тебя, Джин,
ближайшие несколько дней, Джин, несколько вздохов,
ори, Джин, ори тихо, чтобы слышал лишь я один,
когда ты поёшь, Джин, когда ты поёшь вот так, века напролет,
когда ты поёшь, Джин, поёшь, когда, я чувствую,
всё, всё уже на своих местах, Джин, когда...

ПОКОЛЕНИЕ XYZ

поколение менеджеров и веб-дизайнеров
поколение вуайеристов и социопатов
поколение маньяков и террористов
поколение порнократов и телезвезд
поколение пидоров и пидорасов
поколение пушеров и брокеров
поколение банкиров и патологоанатомов
поколение импотентов и слепоглухонемых
поколение топ-моделей и энергетических вампиров
поколение киллеров и корпоративных клиентов
поколение косметических хирургов и кибернасильников
поколение сортирных хуесосов и отморозков
поколение курьеров и сисадминов
поколение водителей и пешеходов
поколение виннеров и лузеров
поколение православных и сатанистов
поколение лабухов и лохов
поколение разводчиков и кидал
поколение говноедов и говносёров
поколение эстетов и арестантов
поколение омоновцев и лимоновцев
поколение мёртвых и живых
поколение отбитых и разбитных
поколение алкоголиков и гипотоников
поколение вымотанных и задроченных
поколение великих и величайших
поколение оптимистов и экстремальщиков
поколение вождей и блядей
поколение похуистов и самоубийц
поколение зомби и барби
поколение всех букв латинского алфавита

я говорю от твоего имени моё великое никчёмное поколение
я вправе говорить от твоего имени хоть я и не аллен гинзберг и мне никто не давал такого права
но я не могу ждать пока мне его дадут
тем более что его не дадут никогда
ведь я же не аллен гинзберг
и я не могу ждать
потому что я рупор моего поколения
я глашатай и соглядатай его абсолютной несостоятельности
я свидетель его полной неплатёжеспособности
его неправомочности
и его никудышности

я провозглашаю:
да здравствует поколение налогонеплательщиков
военнонеобязанных
нигденезарегистрированных
пославших всех и вся к ёбаной матери
я любуюсь твоим сутулым затравленным видом
твоей бодуновою харей
и твоей вороватой ухмылкой
ты мой сбывшийся идеал
ты заветная мечта всей моей упоительной жизни
прекрасная как фрагменты тела
разбросанные в июле по мостовой

© Валерий Нугатов

Елена Шварц.

Родилась в 1948-м году. Некоторое время училась на филологическом факультете ЛГУ. В 1971 году заочно окончила театроведческий факультет Ленинградского института театра, музыки и кино. Зарабатывала на жизнь переводами пьес для ленинградских театров.
В СССР c 1975 до 1985 публиковалась только в самиздате, иногда под псевдонимами. C 1978 печаталась за рубежом.
В 1979 году получила премию Андрея Белого, в 1999 - премию «Северная Пальмира», в 2000 - премию журнала «Звезда», в 2006 - премию журнала «Знамя».
В 2003 году получила премию «Триумф».
В 2002—2008 в Санкт-Петербурге вышло четырёхтомное собрание ее сочинений.

Вчера она умерла.

Вот стихи.

МЕРТВЫХ БОЛЬШЕ

Петербургский погибший народ
Вьется мелким снежком средь живых,
Тесной рыбой на нерест плывет
По верхам переулков твоих.
Так погибель здесь всё превзошла –
Вот иду я по дну реки,
И скользят через ребра мои
Как пескарики – ямщики
И швеи, полотеры, шпики.
Вся изъедена ими, пробита,
Будто мелкое теплое сито.
Двое вдруг невидимок меня,
Как в балете, средь белого дня
Вознесут до второго окна,
Повертят, да и бросят,
И никто не заметит – не спросит.
Этот воздух исхожен, истоптан,
Ткань залива порвалась – гляди,
Руки нищий греет мертвый
О судорогу в моей груди.
От стремительного огня
Можно лица их различать –
Что не надо и умирать –
Так ты, смерть, изъязвила меня!

СИРИУС И ПЬЯНИЦА МЕНЯЮТСЯ МЕСТАМИ

Менял свой цвет - как будто голосил,
Зелено-красный - и разрезал очи,
Лежащему среди осенней ночи
В подмерзшей луже - тот проговорил:
"Зачем ты бьешься, злое сердце ночи?
Зачем мне в око блеск вонзил?
Я спал и жизнь свою забыл.
Ты, Сириус, дрожишь - и я дрожу,
И оба мы во тьме, в морозе,
Ты, Люцифер, подобен алой розе,
Раскрыв, как устрицу, мой глаз - ножу.
Я, Сириус, с тобою говорю,
О Сотис, низкая и злая,
Тебе известна жизнь иная,
Но ты не знаешь пустяков -
Развертку невских лопухов,
Колодцы глаз, колен коробки,
Пожил бы ты с мое, Серко,
С мое повышибал бы пробки..."
И кажется ему, что он
Внезапно в небо вознесен,
И там в пространстве бесконечном
Живой звездой пятиконечной
Дрожит в своем пальто зеленом,
Кружась с прохладным тихим звоном
В созвездьи Пса под Орионом.
А бывший - никому не нужен,
Околевает в грязной луже.
А вот тебе! Не знал - так знай,
Что есть на свете и похмелье.
Справляй же, Сириус, справляй
Свое земное новоселье.
О сердце ночи - облекись
В людскую плоть, в забытую обнову,
Антихристом не станешь - не тянись,
Ах, Сириус - майором, кошколовом
Иль мясником,
Как жизнь он пахнет кровью.
Он фосфорическое око
Всё к небу будет поднимать
И там во тьме с невнятною любовью
Сияющего пьяницу искать.

МОИ МАШИНКИ

Машин нет в смерти ни одной.
Мне это очень, очень жаль –
На что мне радость и печаль,
Когда нет "Оптимы" со мной?

Или портной старинный "Зингер" –
В своем усердии собачьем –
Все мое детство стрекотавший,
С отполированным плечом,
Похожий на мастерового,
О лучшем не подозревавший,
Всю жизнь строчивший так смиренно,
Как бы для худшего рожденный
И с простодушными глазами,
Блестящими в прозрачной стали.

Без них блаженства мне не надо –
Без этих кротких и железных
И нищих духом двух существ.

Там уж люди ходили - они любовались,
Обходили кумиров в изумленье кругом,
А другие в отчаянье в мроморе их колупались,
Колотясь о подножия лбом.

Как понятья белы, и прозрачны они по-девичьи,
Как бессчетен их каменный лес -
Там идеи Платона кружились, как чучела птичьи,
И, как шар Парменида, на нитях свисали с небес.

Солнце ехало вниз, и тени понятий длиннели.
Гелиос, о погоди! Дай мне их все же понять.
Но смеркалось так быстро - они только слабо белели,
И вдруг побежали - руки разума следом - да где их поймать.

Вот и Время - стояло, крошилось и млело.
Только я начинала уже прозревать,
Как оно побежало, качнулось, осело,
И уже - не понятье, а не знаю, как звать.

О Пространство! - так просто ты в руки давалось легко.
О Блаженство! - за маскою муки скрывалось.
Вдруг разверзлись и хлынули, как молоко,
Океаном без формы и пеной они оказались.

Бегство! Топот идей. Гипс, разлетевшийся дробью.
Мрамор, лопнувший будто стакан.
Кто же варвар, крушащий все эти надгробья?
Кто ворвался с дубинкою? Кто ураган?

Рядом вдруг загремело, кто-то крикнул высоко,
Рядом кто-то прошел, приминая кусты,
Вспыхнуло в выси, погасло кровавое око:
Это Бога убили. Это - умерший Бог. Это - ты.


РАЗГОВОР С КОШКОЙ

"Я выпью, а закусишь ты", –
Я кошке говорю, а та
Мне отвечает торопливо
Ударом пышного хвоста.
"Пусть плачущие будут как не
Плачущие – кто, кошка, так сказал? Не Петр?"
Она не отвечает мне,
Упорно, молча гложет шпроту.
От мертвых нет вестей, а странно:
Из смерти ль трудно вырыть лаз?
Она, понурившись, мурлыкнет,
Но зорких не отводит глаз.


ДЕТСКИЙ САД ЧЕРЕЗ ТРИДЦАТЬ ЛЕТ

За Балтийским вокзалом косматое поле лежит, -
Будто город сам от себя бежит,
Будто здесь его горе настигло, болезнь,
Переломился, и в язвах весь.
Производит завод мясокостную жирную пыль,
Пудрит ей бурьян и ковыль,
Петроградскую флору.
И кожевенный там же завод и пруд,
Спины в нем табуном гниют.
Ржавы зубы кривые растут из бугров,
Изо ртов больших тракторов.
Кажется: будет –
Народятся нз них новые люди
И пойдут на Исакий войной, волной
Вой-не-вой-все затопят.
Если птица здесь пролетает, то стонет –
Глаза закрывает, крылом эти пустоши гонит.
Там же и раскольничье кладбище дремлет,
Сломана ограда и земля ест землю.
Здесь же детский мой садик.
Здесь я увидела первый снег
И узнала, что носит кровь в себе человек,
Когда пальчик иглою мне врач окровянил.
Ах, за что же, Господи, так меня ранил?
Детский садик, адик, раек, садок —
Питерской травки живучей таит пучок.
В полночь ухает не сова, не бес –
Старый раскольник растет в армяке до небес.
Он имеет силу, он имеет власть
Ржавые болезни еще раз проклясть.
Из муки мясокостной печет каравай
Красного хлеба и птицам крошит.
Он зовет императора биться на топорах
До первой смерти и новом пороши.
Он берет из прудов черные кожи
И хлещет их по небу, как тучи,
Весть нести –
Город, как туша, разделан
У дикой тоски в горсти.
Так человек в середине жизни
Понимает – не что он, а где он.
Труб фабричных воет контральто,
И раскольник крестится под асфальтом.
И за то, что здесь был мой детский рай,
И за то, что здесь Ты сказал: играй;
И за то, что одуванчик на могилах рвала, -
И честно веселой, счастливой была, —
О дай мне за это Твою же власть
Тебя, и детство свое проклясть.


ПРИ ЧЕРНОЙ СВЕЧЕ

С помраченным сознаньем
Статью о цветах напишу,
И, осыпавшись пеплом,
Увядшею розой дышу.
А потом через город
Плестись, иль бежать, иль ползти
Через трубы подземные,
Повторяя: прости!
Так и ворон подстреленный
Машет последним крылом,
Хоть и стал уже дымом
И черным в небе цветком.

Я клянусь перед страшной
Черной свечой,
Что я Бога искала всегда,
И шептала мне тьма: горячо!
Распухали слова изнутри,
Кривились тайным смешком,
Я в слезах злою ночью
Обшарила дом,
Надрезала Луну
И колодец копала плечом,
И шептала вдогонку белая тьма:
Вот уже, вот уже, горячо!
Только сердце в потемках
Стояло мое за углом
И толкалось, как прорубь,
Расцветая черным цветком.


* * *

Мне моя отдельность надоела.
Раствориться б шипучей таблеткой в воде!
Бросить нелепо-двуногое тело,
Быть везде и нигде,

Всем и никем – а не одной из этих,
Похожих на корешки мандрагор,
И не лететь, тормозя, как дети
Ногой, с невысоких гор.

Не смотреть из костяного шара в зеленые щели,
Не любиться с воздухом через ноздрю,
Не крутиться на огненной карусели:
То закатом в затылок, то мордой в зарю.

* * *

Если мы с тобою умереть надумаем – давай
Мы грузовичок угоним прямо в рай,
Прямо в золотистый старый дом,
Мы его угоним, уведем.
Править оба не умеем – ну и что ж,
Ведь струной дрожит дорога, будто нож.

Зажиганье включим – и вперед,
Грузовик запляшет, его затрясет.
На лету прощусь я с родиной моей,
С этим тайным наворотом, с этим ворохом камней.
Если будет очень больно, если горе подожмет –
Можно и самим у смерти разорвать осклизлый рот.

Сфинкс, прощай, прощай, канава,
Крепость мертвая на вид,
С виселицы Каракозов
Прямо на руки летит.

Вы, сквозные, проходные,
Дворы, доходные дома,
Вы учили, вы вертели,
Как по комнатам ума.
Вы, облитые настоем
Из египетских гробниц,
И шаров воздушных гроздья
Пронеслись – из милых лиц.

О блаженный и мгновенный, и бензиновый полет!
Будто гусь летит и плачет – больше так не повезет.
Грузовик плеснется в воду,
Утюгом ко дну пойдет.
Невской бритвою холодной
Нити жизни перервет
И острогою голодной
Друг ко другу нас прибьет.

Поцелуемся с тобою, река ледоходная,
Разобьем тебя в воде, луна родная.
О прощай, моя земля доходная,
О сквозная, проходная!


* * *

Мир кончился: всхлип, вздох,
Тишь –
Но еще после всего
Пробегает мышь.
Гул отдаленных труб,
Вой уже близок,
По Невскому мышь бежит –
Нет, уже ее призрак.

Сергей Королёв. Он не дожил до тридцати.

***
Рыба-Нюхтя плыла по озёрной реке,
Рыба-Нюхтя плыла по реке;
И несла Рыба-Нюхтя в прозрачной руке
Мышь в пустом узелке…
И запутались мысли в моём дураке,
Пали силы в силке, -
И не держит дурак ни перста на курке,
Ни червя на крючке:
Рыба-Нюхтя резвится в башке-в дураке
И совсем вдалеке.

***
Хорошо бы в родимом колхозе...
Хорошо, кабы если бы не
Опрокинутый трактор в навозе
С трактористом, утопшим в говне.
В беспробудном селе и суровом,
Где собаки не спят на цепи,-
Хорошо, если дети здоровы,
Хорошо, чтобы отчим не пил.
Хорошо... А иначе как птице
На скалистом пустом берегу:
Не спастись, не найти покормиться,
Но легко умереть на снегу.
Никакие не “вечные своды” -
Там суглинок да камень тяжёл,
Да дремучая темень природы,
Из которой однажды пришёл.


***
Ветеран ВОВ Н. Потапов -
Он за Родину в танке горел,
И в бараках Освенцима прел,
И у наших пошёл по этапу -
В общем, много чего посмотрел...
Изработался и постарел -
И его позабыли, как тапок
За диваном; всё как у людей:
Светлый праздник 9-е мая,
И единственный орден надраен...
С килограммом говяжьих костей,
Кривулями московских окраин
Он бредёт как та-ра-рам хозяин
Необъятной та-та-та своей.


***
Хорошо, если вместе умрём.
Не хочу без тебя доживать.
Поседевшие стол и кровать,-
Даже пыль нас запомнит вдвоём.
Берег неба зажёг маяки,
А по берегу,- он и она,-
Как улитки, бредут старики,
И вот-вот их подхватит волна.
Что на память тебе подарю?
Что имею - давно не моё.
Не о смерти с тобой говорю,
Но о чём-то важнее её.
Если всех растворяет поток,
Я с тобой непременно сольюсь.
Я боялся, что будет “потом” -
А теперь ничего не боюсь.

***
Если судить по бабкам да по дедам,
Так жизнь моя не пройдена на треть;
Они не торопились умереть,
И я не тороплюсь за ними следом.

Теряя счёт волнениям и бедам,
Под пулями сгибаясь до земли,
Они порой ложились и ползли,-
Но выползали к славе и к победам.

Мы переждали и взошли как зёрна:
У бабки народилась мать моя,
А после внучек - это значит я;
У бабушки был дом фугаской взорван,
Расстреляна, рассеяна семья...
Чего же я хандрю, щенок позорный?

***
Кому - в унылом карауле
влачить служилую тоску,
и ждать, когда родная пуля
перебежит через реку:
закроет очи, поцелует,
повалит и прижмёт к траве -
и запоёт, и заворкует
в пробитой настежь голове.
Веди усталого солдата
в замысловатые края,
где ни тоски, ни автомата,
ни потной сбруи бытия.

***
Город сине-серый,
Как бушлат мента.
От осенних скверов -
Та же тошнота.

Но ларьки пивные
И церквей шатры -
Светят, как иные,
Высшие миры.

Мне туда не надо:
Я не дожил дня.
Время листопада,
Мрака и огня!

Огоньки и листья
Катятся во тьму...
Неуч я молиться:
Трудно одному -

Или духу мало?
Верить в Божий свет -
Тьма его объяла?
Или - нет.

***
“Дядя Коля был тоже чудак:
Слишком рано убрался со свету...”
Я подумал о нём просто так,
Фотографии тех, кого нету,
Из родни, кого нету в живых,
В деревенском альбоме листая,
Элегантно грустя: - Что же вы,
Как по саду листва золотая,
Улетели - не знаю куда?
Растворился и запах домашний,
И без вас замерзает вода,
И без вас согревается пашня...
Две “на память” поблеклых строки,
Мертвецов залихватские позы -
Скоморохи мои, дураки!
Ничего не пошло вам на пользу:
Пили водку, любили девиц,
По волкам заряжали картечью...
Ваши фото похожи на птиц
Непонятною музыкой-речью.
Вспоминаю вас издалека,
ваши руки, размытые лица -
Память вечна, земля глубока,
Жизнелюбцы и самоубийцы.

***
Перед культом богов и героев
Неприлично считаться в живых;
Не гордиться своим геморроем,
За отсутствием ран ножевых,
Пулевых - и подобных отверстий,
Почитаемых всюду людьми,
Приходящими порознь и вместе
Порыдать над гнилыми костьми
Незнакомцев и единородцев,
Убежавших от брачных сетей,
Притаившихся в виде уродцев
И пугающих этим детей,
Что дразнили облезлую кошку,-
А она напрягала крестец
И скребла по могилке ладошкой:
- Глубоко ли закопан мертвец?

***
Миллионы одиночеств:
Чья-то кухня, свет и чай.
Ветер!ветер! к ночи, к ночи
Зыбку плача раскачай!

Буду плакать и качаться,
Таять в мире, убывать...
Никого не достучаться.
Никому не открывать.

© Сергей Королёв

Владимир Строчков. Родился в 1946 году. Окончил Московский институт стали и сплавов, работал в области полупроводников и черной металлургии. В конце 80-х – один из лидеров московского клуба "Поэзия". Первая публикация – в 1989 г. Лауреат премии Фонда Бродского (2000), Сетевых литературных конкурсов "ТЕНЕТА-98" (I место по решению профессионального жюри в номинации "Сборники стихотворений и поэмы") и "Улов" (I место в разделе поэзии в конкурсах 1999 г. и осени 2000 г.). Пишет стихи. Прекрасные стихи.

* * *

Я говорю, устал, устал, отпусти,
не могу, говорю, устал, отпусти, устал,
не отпускает, не слушает, снова сжал в горсти,
поднимает, смеется, да ты еще не летал,
говорит, смеется, снова над головой
разжимает пальцы, подкидывает, лети,
так я же, вроде, лечу, говорю, плюясь травой,
я же, вроде, летел, говорю, летел, отпусти,
устал, говорю, отпусти, я устал, а он опять
поднимает над головой, а я устал,
подкидывает, я устал, а он понять
не может, смеется, лети, говорит, к кустам,
а я устал, машу из последних сил,
ободрал всю морду, уцепился за крайний куст,
ладно, говорю, но в последний раз, а он говорит, псих,
ты же летал сейчас, ладно, говорю, пусть,
давай еще разок, нет, говорит, прости,
я устал, отпусти, смеется, не могу, ты меня достал,
разок, говорю, не могу, говорит, теперь сам лети,
ну и черт с тобой, говорю, Господи, как я с тобой устал,
и смеюсь, он глядит на меня, а я смеюсь, не могу,
ладно, говорит, давай, с разбега, и я бегу.

* * *

Сказано: каждая жизнь дастся один раз.
Ergo: из множества фраз, от "Простите, я расслышал с первого раза"
до лаконичного "Заткнись, пидарас!"
можно выбрать только одну фразу.

Ergo: даже совсем уже на ночь глядя
зрачками, зарастающими изнутри перламутром,
надо помнить, что можно проснуться с воплем: "Бляди! Бляди!"
вместо тёплого, сонного: "Боже! Какое утро!"

И поэтому я выбираю молчание. Я
выбираю до самого дна молчанье,
сознавая, что снова выбрал время и место
по ошибке; что молчание все-таки лучше вранья,
воплей и вообще, лучше всего молчанье, покуда моча не
ударит в голову третьим звонком к очередному отъезду.


* * *

Любовник упадет, простреленный навылет,
а через краткий миг, стремительно сыграв
свою простую роль, дуплет стволы покинет,
и выстрелит ружье, и Чехов станет прав,

поскольку вслед за тем, как страшный акт последний
предвосхитит антракт, буфет возьмет свое,
герой всосет сто грамм, даст реплику в передней,
и, выждав первый акт, повесится ружье.

А там уже пойдет сбегание галактик,
окуклятся миры, и время скажет: стой!,
и Шварцшильд станет прав – теперь уже как практик,
а Чехов станет прав последней правотой.

* * *

В самом начале — не даль, не словарь
орфографический. Автор ожогов.
Как волдыри языком целовал
слово, которое было убого

в самом начале. И кто там летал,
кто там носился над бездной бумажной,
духу не хватит понять, а "кто там?"
спрашивать поздно, нелепо и страшно.

В самом начале — не жуть, но тоска
по близорукой, расплывчатой речи
по обстоятельствам глядя, пока
слово продольно, а слог поперечен

и насеком; и фасетчат зрачок;
и рассыпается слитный значок
азбукой Морзе, штрихами штрих-кода,
сканерной зернью, пунктиром исхода

в самом начале. И этот словарь
картографический... Автор наречий
хитрой колодой мешал-тасовал
блуд вавилонский, пасьянс человечий

в самом начале. И этот расклад
по преферансам мастей и значений
лезет и там, где трава б не росла,
где хоть потоп. И из сканерной черни

в самом начале слипается миф
времени, места, причины и цели.
Споры летят, заплетается гиф
и расползается цепкий мицеллий,

липкая плесень, грибок-язычок,
и остается значок-ярлычок,
хрупкая лярва изгнившего слова,
и расползается речи основа

в самом начале. И этот словарь
порнографический! Автор увечий
феню в законе сюда насовал,
пальцы топыря подобием речи

в самом начале. Убогий протез
ортопедический, ржавый, ничейный.
И назначается слово потец,
и объявляются козыри черви.

Время ползет, как чулочный ажур,
место становится пусто, как ящик.
В самом начале висит "абажур".
В самом конце начинается "ящур".

* * *

Высвисти песню в тонкую кость,
полую, птичью, чаячью,
высвисти - тонкую и отчаянную,
ничью и ничком, и вкось,
вкривь и сплошной авось.

Высверли дырочку между губ,
грустную, скушную, тошную
и выдувай из нее многоточия,
мыльные шарики, мелюзгу,
семечную лузгу.

* * *

...обычный, заурядный человек,
но малость заторможенный. Однажды
он шел домой. На лестничной площадке,
задумавшись, прошел навылет стену
и вылетел с восьмого этажа,
но не упал, поднялся на девятый,
достал ключи и, отперев окно,
вошел на кухню, отварил пельмени,
откинул на дуршлаг, полил сметаной,
собрался есть, но вдруг упал – и все.

Я видел тело. Вдребезги разбился.

ЗАКЛЯТИЕ

Get away from the fire. Get away from the fire. Get away
from the fire. Get away from the fire. Get away from the fire...
(From N. Bitoff)

Отвали от меня. Отвали от меня. Отвали
всею глыбой твоей. Отвали этот камень с души.
Отвали три-четыре куска. Я приму за твои
за крутые отвалы. Отвалы твои хороши.

Сразу видно породу. Она монолитно пуста,
и отвальная в ней прогремит вагонеткой хвалы:
за пустую породу! За общие наши места,
за которые ты отвали от меня, отвали!

Отвались от меня, словно крови нажравшийся клещ
от нащупанной жилы, от красной горячей руды,
как пустая порода, как мертвая жирная вещь,
от волос, от ногтей, от живого меня отойди,

отвали. Мне не в жилу. Я бью подрывные шурфы
заклинаньями, клиньями в трещины, щели твои
под трещащею кровлей глубокой забойной строфы.
Обвались, обломись, отслоись, отцепись, отвали.

Я сказал все слова, все шнуры я уже отпалил,
я из лавы уполз, аммонал ядовитый кляня.
Отвали от меня. Отвали от меня. Отвали
от меня. Отвали от меня. Отвали от меня.

© Владимир Строчков

Марина Бородицкая. Одна подборка её стихов уже была здесь - эта новая.

* * *

Не утешает пряник, не действует кнут,
не веселят мужчины, горчит вино.
Едешь в метро какие-то двадцать минут,
входишь — светло, выходишь — уже темно.

Это отхлынула жизнь, обнажая дно,
скоро созреет в тучах медлительный снег.
Время закутаться в плед и смотреть кино:
веку назло — с изнанки собственных век.

* * *

Мне Пушкин обещал, что день веселья
Настанет. Он сказал: “Товарищ, верь!”
И верили ему в лесах тамбовских
Все волки, на скрипучей Колыме —
Невольники, толпой во тьму влекомы…
Мне тоже Пушкин никогда не врал.

Вот только нужно запастись терпеньем,
И грифельными досками, и мелом,
И книжками, в которых есть картинки,
И книжками, в которых нет картинок, —
Чтоб дети на обломках самовластья
Хоть что-нибудь сумели написать.


31 декабря

Спит животное собака…

Н. З.

Ночь дрожит от канонады,
в небо порскают огни.
— Хватит, милые, не надо!
— Нынче праздник, извини.
Ах, и правда, ведь сегодня
отмечает весь народ
Обрезание Господне,
в просторечье — Новый год.

Спит дитя, слегка поплакав,
чуть колышется Земля,
а животное собака
в ванной прячется, скуля.

...Но уже стихает грохот,
спит раввин, исполнив долг,
консервированный хохот
в телевизоре умолк.

На балконе мерзнет скутер,
шарит месяц по стене,
спит животное компьютер —
обновляется во сне.

* * *

Мужики — чалдоны, сибиряки —
вырезают из берега узкий клин,
как кусок земляного торта,
в острый угол крошат приманку
и ждут в кустах,
чтобы дикий гусь, позабывши страх,
вдруг заплыл из озера в это подобье фиорда.

Глупый гусь не умеет сдавать назад,
и хотя, конечно же, он крылат,
только крыльев уже не расправит:
с двух сторон слоеная держит земля.
Хоть бы пулю! — нет, экономии для
подойдут и руками удавят.

Двенадцать с довеском

Пенелопины женихи,
островные царьки-пастухи,
разорались, как петухи.

— Выбирай, — кричат, — выбирай!
Не Ормений, так Агелай!
А не то разорим весь край!

Целый день женихи пируют,
соревнуются, маршируют,
по ночам рабынь дрессируют.

У рабынь интересная жизнь:
то мети, то пляши-кружись,
то скомандуют вдруг: “Ложись!”...

А не ляжешь — побьют отчаянно:
обнаглевший гость — хуже Каина.
Двадцать лет, как дом без хозяина.

Но хозяин — уже вот-вот:
у Калипсо лет семь, у Цирцеи год
погостил — и домой плывет.

Входит — бомж бомжом. Присел у стола.
Тут Меланфо на страннике зло сорвала:
у нее, как на грех, задержка была.

Дальше ясно: резня. Женихам — аминь:
только головы лопались, вроде дынь.
Подметать позвали рабынь.

Заодно допросили: ты, тварь! с врагами валялась?
Не реветь! не давить на жалость!
Значит, плохо сопротивлялась!..

Нянька старая, Эвриклея,
указала, от радости млея,
на двенадцать развратниц — почище да покруглее.

А потом Телемах под присмотром бати
их повесил — всех — на одном корабельном канате
(любопытная вышла конструкция, кстати).

Как флажки, трепыхались они у крыльца.
Это ж первое дело для молодца —
заслужить одобренье отца.

Слава Марсу! Смерть голоногим девкам
и Меланфо, гордячке дерзкой
с ее двухнедельной задержкой,
о которой никто
никогда
не узнал

* * *

Интернет —
это просто большой интернат:
в нем живут одинокие дети,
в нем живут одаренные дети
и совсем несмышленые дети.
А еще в нем живут
кровожадные,
беспощадные,
злые, опасные дети,
которым лучше бы жить
на другой планете.

Но они живут
вместе с нами
в большом интернате,
и от них, словно эхо, разносится:
— Нате! Нате!
Подавитесь! Взорвитесь!
Убейтесь!
Умрите, суки! —
и другие подобные звуки.

Мы бы вырубили им свет,
но боимся тьмы.
Мы позвали бы взрослых,
но взрослые — это мы.

* * *

Медный кран, серебряная струя,
раковина звенит.
Двое в кухне: бабушка Вера и я,
солнце ползет в зенит.

Ковшик ладоней к струе подношу,
воду держу в горсти —
и честно размазываю по лицу,
что удалось донести.

— Раз, — объявляет бабушка, — два, —
но не считает до трех,
а произносит смешные слова:
Троицу — любит — Бог…

Бабушка Вера не верит в Бога,
но слов удивительных знает много.
И я послушно в лицо плещу
и переспрашивать не хочу.

Вот эта свежесть и будет — Троица,
она уже никуда не скроется,
с лица не смоется, в кран не втянется,
в небесной кухне навек останется:

в просторной кухне с живой водой,
с окном, где солнечный глаз,
и с бабушкой Верой, еще молодой,
такой же, как я — сейчас.

© Марина Бородицкая

Елизавета Евщик, Уфа, 21год, бард, лауреат и победитель конкурсов и фестивалей. Не всё поёт, что пишет.
А пишет эмоционально и образно, много эксперементирует.

Напиши моё имя...
May. 28th, 2009

Напиши моё имя графитом на мятом листке.
Обведи его взглядом и выброси вон из окна.
И задумайся: в этой неровной, короткой строке
Половина тебя, половина меня и весна.

Напиши моё имя глазами на крае луны.
Нацарапай пунктирную линию с помощью звёзд.
Как бы ни были ночи бездонны, а дни холодны,
Жди и верь. И запомни: всё это всерьёз.

Напиши моё имя ногою на ворсе ковра,
Улыбнись и добавь многоточие ночи. Молчи.
Нам не поздно назад, но коль начата эта игра,
Мы закроем все двери и спрячем слова и ключи.

Напиши моё имя чернилами на потолке,
Чтобы утром проснувшись, себя отличить от меня.
Не успев удержать кромку сна в своей правой руке,
Послевкусие дрёмы оставь у ночного огня.

Напиши моё имя слезами на белом платке.
Напиши и сожги его медленно. Не торопись.
Все мы просто плывём по одной неглубокой реке.
Одолели порог. И теперь впереди наша жизнь.
---------------
из разряда "экспериментальное":

О ночных бдениях, тоске и воображаемых собеседника

А завтра будет Тоска, облачённая в платье
Зелёное. Ночью приедет на рыжем такси,
В домофон пропоёт: "На седьмой?" и засим
Вознесётся ко мне с целью рукопожатья.

А я ей скажу: "Привет!", обниму, как родную
Сестру. Приглашу выпить кофе с печеньем и суп
Предложу. Вдруг голодная... Тирамису
Принесу. И вдобавок котлету мясную.

Мы будем с ней до утра улыбаться и прятать
Усталость за чашечкой, тихо болтать о песке
И считать сонных мух на моём потолке,
Проклиная любовь, пароксизм и предвзятость.

А завтра будет сейчас. Через пару мгновений
Появится новая дата на старых часах.
Поспешу ставить чайник. А город впотьмах
Носит чьё-то такси сквозь гряду настроений.

И кажется: вот оно время тоски и печали.
Но всё растворяется в чашечке с солнечным чаем.
* * *
На подоконник облокотившись,
Смотрю на машины, которые тянут
По улице день. И голосом свыше
Сосед говорит слова непонятные. Пьяных,
их разве поймёшь...А пьян он чертовски.
А я отдыхаю в безвременьи. Осень
Катает по городу даты и вычурно-броские
Дамы в костюмах из листьев попросят
Им спеть об ушедших из города днях.

Вот собака приметной породы шагает
И тащит мальчишку-хозяина за угол,
А тот уязвим, он увяз в телефоне и знает,
Что пёс его верный умён и зовут его Маугли.
Стало быть возвратятся домой пешеходы
К арбузу и ужину, к папиным тапочкам
Сорок седьмого размера, и к маме - хозяйке народов.
Лапы вымоют, слопают ягоду, выключат лампочку.
Спать.

Подоконник темнеет и город под ним рассыпается.
Витрины, покрытые сажей, уставшие кланятся
падают в темень. И, кажется,
Что улицы мажут вареньем своих обитателей.
Луна еле дышит... и холодом гонит домой
Подоконничных жителей.
Спать. Рядом с Маугли. Ломоть арбуза. И спать.
---------------
И песню одну представлю:

Качает поезд города
И делит жизнь на "нет" и "да".
Улыбки к чаю преподносит проводник.

Бежит за стёклами вода.
Дожди ведут весну туда,
Где солнце лезет в душу. Едем напрямик.

Ещё чуть-чуть... чуть-чуть... И поезд принесёт меня туда, где нету дела до меня... туда, где нету дела до меня.

Высоковольтные кресты
На побегушках у весны.
И я, естественно. Я с ними за одно.

Опять разводятся мосты
На перекрёстке красоты
И лести. Время льёт прозрачное вино.

Ещё чуть-чуть... чуть-чуть... И поезд принесёт меня туда, где нету дела до меня... туда, где нету дела до меня... туда.

И не сказать последних слов.
Прощанье больше, чем любовь.
Но сохрани мой изрисованный листок.

Зима приснилась. Наш улов:
Три сотни искренних стихов,
Улыбки в след. И боль от не твоих шагов.

Ещё чуть-чуть... чуть-чуть... чуть-чуть...
---------------
Ищите Елизавету Евщик в интернете, читайте. А если не понравилось - просто забудьте.