Юлия Ротанина из Пензы тоже нигде не печатается, но иногда имеет неосторожность выкладывать свои стихи в интернете.
Понемногу они расползаются по сети, меняя "авторов". Самое популярное:

Бесперспективняк

Выйдешь из дома,
Старая схема:
Вечная кома,
Жизни дилемма.
Ты на афишах,
Мел на асфальте,
Кто-то в Париже,
Кто-то на Мальте.
День на исходе,
Солнце в ладони -
На небосводе.
Радуга тонет.
Имя и номер
Почерком ровным.
Через Житомир
Недругом кровным
Время умчится.
Сны на подушке -
Всё повторится.
Чай чёрный в кружке,
Любишь зелёный,
Ждать не умеешь.
В небо влюблённо
Смотришь и греешь
Руки. Вдыхаешь
Запах вагонный.
Звёзды считаешь
Ночью бессонной...
* * *

Обрывками фраз...

На лице моём
Капли растекались.
Мы ещё живём,
Но уже расстались.
Безразличье фраз,
И в твоей улыбке.
Мыслей пересказ -
Старые ошибки.
Ты ещё во мне
Распыляешь краски.
В нашей тишине,
По чужой указке -
Кто-то был "среди",
Но остался "между",
Вырвав из груди
Веру и надежду.
А они, томясь,
Разлетаясь в клочья,
Превращались в грязь,
В наши многоточья...

Владимир Тучков. Поэт, прозаик. Родился в 1949 году. Окончил Московский лесотехнический институт. Работал схемотехником и программистом. В 90-м году перешел на журналистскую работу. Лауреат Фестиваля малой прозы им.Тургенева. Награждался премиями журналов "Новый мир" и "Магазин Жванецкого". Книги: "Записки из клинической палаты", М., "МышЪ", 1992 и "Русская книга людей", "Новое литературное обозрение", 1999. Лауреат Сетевого литературного конкурса "ТЕНЕТА-98" (по решению профессионального жюри: I место в номинации "Юмор"). Живет приблизительно в Москве.

* * *

Это называется просекой,
бинтом несвежим поверх длинного ножевого пореза.
Но не оглядывайся через плечо.
Иначе не застегнется застежкой-молнией,
куда подбородок тычется в поисках скрипки.
Осенью.
По пояс во сне.
И все глубже,
лишь голова, покачиваясь по течению,
параллельной просекой,
чье небо — страна коршуна,
вывернутого наизнанку,
где ты ничтожным свинцовым шариком,
но не оглядывайся назад,
чтобы два удара столкнувшись твоего сердца
не захлебнуться,
не захлебнуться удивлением
медленно выступающим
как синее
протертое
не имеющим смысла крылом


* * *

Льву Кропивницкому

Десантник, падая с неба, ломает хребет оленя
и в цепких когтях уносит добычу в гнездо,
где рвет еще теплое тело на буквы и слоги,
бросая к подножью вершины, –
там Пушкин в цилиндре и с тростью стоит,
напрягая монокль.

* * *

шкура змеи
и выползшая из нее змея
равны друг другу
как револьвер
для русской рулетки



***

Призрак дома приходит, когда зима.
Когда кровь отхлынет.
Лампа вытечет из-под двери.
Пустота всосет тебя и швырнет за стол,
как в разрыв цепи вставляют ничтожный обрывок эха,
которое уже не знает — где день, а где дождь.
В телефонной трубке шуршанье листвы
твоих высохших слов, гонимых ветром,
лениво пиная консервную банку,
кажется, вдоль.
И это уже не твоё —
ты сам всасываешься против часовой стрелки...
Но, к счастью, система канализации
впадает в мировой океан.
Таковы шесть свойств призрака дома.


***

Жить при паровозе, в землю вросшем.
Жить при последнем из теплокровных машин.
Жить при
доверчивом, у которого голос рад,
когда вечером ты из города
еще только точкой на кромке поля.
Оближет, снимая чужое.
Голосом, от махры хриплым, жить при.
И знать лишь ладонью и ухом —
где больно, но сказать не может.
В мороз и слякоть
жить при
и одной укрываться шкурой.
И одним полем.
И ночью строгой
сквозь седой щетиной торчать,
пугая случайных блядей.

Песнопение о холме

На высоком холме в лучах заходящего солнца
кровля дома горит и сияет нестерпимым огнем,
отраженным печалью ушедшего лета,
когда листья шептали о вкрадчивом ветре,
что звал за собою и ласково трогал.
Дом на высоком холме,
где не жить никогда одиноко и счастливо,
словно стая волков,
которых тут много с тех пор, как тебе стало сорок
и рухнувший мост унесло половодьем.
И теперь уже дом на высоком холме, как прозрачный кристалл,
что прельщает своей глубиной недоступной
— как счастья ловушка для незрелых умов —
на высоком холме в лучах заходящего солнца,
так же быстро,
как капля скользит по стеклу.

* * *

тут можно предложить две модели
сны – это глубоководные рыбы
медленно всплывающие
и лопающиеся за немного до дна реальности
или же – сеть
которой пытаешься вытащить воду когда-то прожитого
ставшего здесь окаменелой никчемностью
ведь не лифт же с блестящими кнопочками и
зеркалом
в котором пугаться самого себя?
Правда?

© Владимир Тучков

Про Григория Данского почти не знаю сам. Знакомая все уши прожужжала. Вот, выложила:

Между тонким и плотным эфиром
лыжник летит над огромным миром.
В небе раздвинуты, как пассатижи,
воздушные лыжи.

Ты говоришь: "Ну, посмотри же!
Разве бывают воздушные лыжи?
Так не бывает. И лыжник летящий -
не настоящий..."

Я говорю: "Это воин крылатый!
Видишь, горят его шлем и латы?
Вон он движется в ярком озоне
в синем комбинезоне..."

Нету правых среди живущих,
жизнь, как ситец, на части рвущих.
Бог бережет ее. Снег латает.
Лыжник летает.

Ещё стихи Бориса Рыжего.

* * *

..Хотелось музыки, а не литературы,
хотелось живописи, а не стиховой
стопы ямбической, пеона и цезуры.
Да мало ли чего хотелось нам с тобой.
Хотелось неба нам, ещё хотелось моря.
А я хотел ещё, когда ребёнком был,
большого, светлого, чтоб как у взрослых,
горя.
Вот тут не мучайся — его ты получил.

<1996 год>


* * *

Не потому ли бога проглядели,
что не узрели бога, между нами?
И право, никого он в самом деле
не вылечил, не накормил хлебами.
Какой-нибудь безумец и бродяга —
до пят свисала рваная дерюга,
качалось солнце, мутное, как брага,
и не было ни ангела, ни друга.
А если и была какая сила,
её изнанка — горечь и бессилье
от знанья, что конец всего — могила.
Не для того ли бога и убили,
чтобы вина одних была громадна,
а правота других была огромна.
...Подайте сотню нищему, и ладно,
и даже двести, если вам угодно.

<1996 год>

* * *

В безответственные семнадцать
только приняли в батальон,
громко рявкаешь: рад стараться!
Смотрит пристально Аполлон.

«Ну-ка ты, забубень хореем!
Парни, где тут у вас нужник?».
Всё умеем, да разумеем,
слышим музыку каждый миг.

Музыкальной неразберихой
било фраера по ушам.
Эта музыка станет тихой,
тихой-тихой та-ра-ра-рам.

Спотыкаюсь на ровном месте,
беспокоен и тороплив:
мы с тобою погибнем вместе,
я держусь за простой мотив.

Эта скрипочка злая-злая
на плече нарыдалась всласть.
Это частная жизнь простая
с вечной музыкой обнялась.

Это в частности, ну а в целом
оказалось, всерьёз игра.
Было синим, а стало белым,
белым-белым та-ра-ра-ра.


* * *

..Мне нравятся детские сказки,
фонарики, горки, салазки,
значки, золотинки, хлопушки,
баранки, конфеты, игрушки.
...больные ангиной недели
чтоб кто-то сидел на постели
и не отпускал мою руку
— навеки — на адскую муку.


<1996 год, январь>

© Борис Рыжий

Юрий Семенович Белаш. Участник Великой Отечественной войны. Закончил Литинститут и аспирантуру при нем. Зарабатывал на жизнь "внутренними" рецензиями, работал в отделе критики журнала "Знамя".

Дебютировал в 1950 как рецензент: журнал "Знамя". Писал стихи с 1967. Выпустил кн. стихов: Окопная земля. М., "Сов. Россия", 1985; Оглохшая пехота, М., 1981.. Печатал рассказы и стихи в журнале "Знамя" (1985, № 4; 1986, №№ 5, 12; 1987, № 9). Умер в 1988-м году. Посмертно выпущена кн.: Окопные стихи. М., "Сов. писатель", 1990 (предисл. В.Кондратьева).

***

Из всех смертей – мгновенная, пожалуй всех нелепей.
Совсем не милосерден ее обманный вид:
Как топором по темени – шальной осколок влепит,
И ты убит – не ведая, что ты уже убит.
Оборвалось дыхание на полувздохе. Фраза,
На полуслове всхлипнув, в гортани запеклась;
Неуловимо быстро – без перехода, сразу -
Мутнеют, оплывая, белки открытых глаз.
И не успеть теперь уже, собрав сознанья крохи,
Понять, что умираешь, что жизнь твоя прошла,
И не шепнуть, вздохнувши в последний раз глубоко
Всему, с чем расстаешься, солдатское "прощай"…

Нет! – пусть вовек минует меня такая благость.
Просить у смерти скидок – наивно для бойца.
Я все изведал в жизни. И если смерть осталась –
Ее я должен тоже изведать до конца.

Судьба

Он мне сказал:
- Пойду-ка погляжу,
Когда ж большак саперы разминируют…
- Лежи, - ответил я, - не шебуршись.
И без тебя саперы обойдутся…
- Нет, я схожу, - сказал он, - погляжу.

И он погиб: накрыло артогнем.
А не пошел бы – и остался жив.
___

Я говорю:
- Пойду-ка погляжу,
Когда ж большак саперы разминируют…
- Лежи, - ответил он, - не шебуршись.
И без тебя саперы обойдутся…
- Нет, я схожу, - сказал я, - погляжу.

И он погиб: накрыло артогнем.
А вот пошел бы – и остался жив.

***

Прошлогодний окоп… Я их видел не раз.
Но у этого – с черной бойницею бруствер.
И во мне возникает то нервное чувство,
будто я под прицелом невидимых глаз.

Я не верю в предчувствия. Но себе – доверяю.
И винтовку с плеча не помешкав срываю
и ныряю в пропахшую толом воронку.

И когда я к нему подползаю сторонкой,
От прицельного выстрела камнями скрыт, -
по вспотевшей спине шевелятся мурашки:

из окопа – покрытый истлевшей фуражкой –
серый череп, ощеривши зубы, глядит.

Перекур

Рукопашная схватка внезапно утихла:
запалились и мы, запалились и немцы, -
и стоим, очумелые, друг против друга,
еле-еле держась на ногах…

И тогда кто-то хрипло сказал: " Перекур!"
Немцы поняли и закивали : "Я-а, паузе…"
и уселись – и мы, и они – на траве,
метрах, что ли, в пяти друг от друга,
положили винтовки у ног
и полезли в карманы за куревом…

Да, чего не придумает только война!
Расскажи – не поверят. А было ж!..
И когда докурили – молчком, не спеша,
не спуская друг с друга настороженных глаз,
для кого-то последние в жизни –
мы цигарки, они сигареты свои, -
тот же голос, прокашлявшись, выдавил:
" Перекур окончен!"

Трусость

Немцы встали в атаку…

Он не выдержал – и побежал.
- Стой, зараза! – сержант закричал,
Угрожающе клацнув затвором,
и винтовку к плечу приподнял.
- Стой, кому говорю?! –
Без разбора
трус,
охваченный страхом,
скакал,
и оборванный хлястик шинели
словно заячий хвост трепетал.
- Ах, дурак! Ах, дурак в самом деле…-
помкомвзвода чуть слышно сказал
и, привычно поставив прицел,
взял на мушку мелькавшую цель.
Хлопнул выстрел – бежавший упал.

Немцы были уже в ста шагах.

***

Наступаем...
Каждый день - с утра, вторую неделю - наступаем.
Господи ты боже мой! - когда же кончатся
эти бездарные атаки на немецкие пулеметы
без артиллерийского обеспечения?
Давно уже всем - от солдата до комбата - ясно,
что мы только зря кладем людей,-
но где-то там, в тылу, кто-то тупой и жестокий,
о котором ничего не знает даже комбат,
каждый вечер отдает один и тот же приказ:
- В России народу много. Утром взять высоту!..

Они

Мы еле-еле их сдержали.
Те, что неслися впереди,
шагов шести не добежали
и перед бруствером упали
с кровавой кашей на груди.

А двое все-таки вскочили
в траншею на виду у всех.
И, прежде чем мы их скосили,
они троих у нас убили,
но руки не подняли вверх.

Мы их в воронку сволокли.
И молвил Витька Еремеев:
- А все же, как там ни пыли,
Чего уж там ни говори,
а воевать они – умеют,
гады!...

***

Нет, я иду совсем не по Таганке –
иду по огневому рубежу.
Я – как солдат с винтовкой против танка:
погибну, но его не задержу.
И над моим разрушенным окопом,
меня уже нисколько не страшась,
танк прогрохочет бешеным галопом
и вдавит труп мой гусеницей в грязь.
И гул его и выстрелы неслышно
Заглохнут вскоре где-то вдалеке…

Ну что же, встретим, если так уж вышло,
и танк с одной винтовкою в руке.

Береза

Когда, сбежав от городского гама,
я по оврагам, по полям брожу, -
я до сих пор солдатскими глазами
нет-нет да и на местность погляжу.

Вот тут бы я окоп себе отрыл,
Обзор что надо с этого откоса!
А эту бы березку я срубил:
ориентир она, а не береза.

Она видна на фоне зеленей
издалека – как белая невеста.
Противник пристрелялся бы по ней,
и я б накрылся с нею вместе.

Так и живу – какой десяток лет.
То есть береза, то березы нет.

* * *
Мы могли отойти: командиров там не было.
Мы могли отойти: было много врагов.
Мы могли отойти: было нас всего четверо.
Мы могли отойти – и никто б нас не стал упрекать.
Мы могли отойти, но остались в окопах навеки.
Мы могли отойти, но теперь наши трупы лежат.
Мы могли отойти, но теперь наши матери плачут.
Мы могли отойти – только мы не смогли отойти:
за спиною Россия была.

* * *

“Особый отдел”.
Он и вправду – особый.
Располагается особняком,
в землянке какой или избе,
и непременно с часовым возле входа,
снующим как маятник взад и вперед
с винтовкой в руке наперевес, –
как у здания НКВД на Лубянке
для наведения трепета на пешеходов.
Только тут не Лубянка, а фронт!
И слабонервных тут нету.
И у землянок других или изб –
у командира полка,
у начальника штаба,
у замполита – нет часовых,
поскольку народу в полку – некомплект:
не со своими сражаются.

Лейтенант

Мы — драпали. А сзади лейтенант
бежал и плакал от бессилия и гнева.
И оловянным пугачом наган
семь раз отхлопал в сумрачное небо.

А после, как сгустилась темнота
и взвод оплошность смелостью исправил,
спросили мы: — Товарищ лейтенант,
а почему по нас вы не стреляли?..

Он помолчал, ссутулившись устало.
И, словно память трудную листая,
ответил нам совсем не по уставу:
— Простите, но в своих я не стреляю...

Его убило пару дней спустя.

***
Что мы знаем о животном начале в людях?..
Немного - поскольку ищем божественное в них.
Вот поэтому-то мы и путаемся в трех соснах,
пытаясь объяснить этого человека, в котором
божественного не больше, чем в спичечном коробке,
с помощью коего он раскочегаривал свою трубку.

***
Он стал богом. Предшественники - святыми.
Портреты - иконами. Лозунги - хоругвиями.
"Краткий курс" - священным писанием.
Коммунизм - царством небесным.
А грешников - в геенну огненную:
инквизиция, Торквемада!..

Ей-богу, в духовном училище и семинарии
все одиннадцать лет
он был круглым отличником.

© Юрий Белаш

Елена Михайлик. Поэт. Родилась в 1970 г. в Одессе, дочь поэта Юрия Михайлика. Закончила филологический факультет Одесского университета. Работала в газете «Вечерняя Одесса». Стихи публиковались в «Одесском Вестнике», молдавском журнале «Кодры», сборнике «Вольный город-2», антологии «Освобожденный Улисс», журналах «Арион», «Воздух» и «Дети Ра». С 1993 г. живёт в Сиднее. Получила степень доктора философии в университете Нового Южного Уэльса, тема диссертации «Варлам Шаламов: поэтика новой прозы». В настоящий момент преподаватель этого университета; научные статьи печатались в журнале «Новое литературное обозрение». Лауреат Первого австралийского фестиваля традиционной и экспериментальной литературы «Антиподы» (2006).

* * *
Непрочность, женщина, тебе названье,
Малина, женщина, тебе растенье,
Трава срастается с твоею тенью,
А тень шатается со всякой пьянью.

По переулочкам, по водостокам
Гуляет озеро с твоей осокой,
Покуда летнее ночное время
Не станет шорохом, не выйдет сроком.

Рабочий пригород, предместье рая,
Щебёнка серая, сырая глина,
Зато по улицам, смотри, какая
Из каждой трещины растёт малина.

* * *
Осторожный, творожный
туман на ветле,
препираться с таможней,
чирикать в тепле,
порожняк до Луны
будет лязгать на стыках –
и зависнет над Тихо
среди тишины.

Ледяные иголки,
тройное окно,
Доплер ходит в ермолке
и крутит кино.
По перронам снуёт
персонал полусонный
и волну патефона
привычно клюёт.

Век железа и пара,
весёлые сны,
три весенних пожара
над кромкой Луны,
это южный ночной
и почтовый восточный
и ещё одиночный
земной номерной.

Шатуны, ползуны
и давленье в котле
ничего не должны
ни в добре, ни во зле,
в топке уголь ревёт,
в стёклах время слоится,
а по курсу струится,
троится фокстрот.

Б.В.

Поверни голову, логик, посмотри вокруг –
Этот мир един и нерасчленим.
Этот блёклый берег пологий, этот летний звук,
Этот мост поперёк залива и огонь над ним.

Поверни голову, зрячий, над горой – туман.
Легче воздуха он, плотнее земли.
Мелкий див с эвкалипта крячет на океан,
И на голос его сбегаются корабли.

Поверни голову, мельник, уличный стрелок,
Составитель плавающих таблиц,
Небылиц и всего, чему наступает срок,
Что слетает на город, на берег, на белый лист.

Триптих

не испытываю никакого желания выходить в окружающую среду –
там хрустит таранька, тщетны старания и стоит баркас на брусничном льду,
хмурый Брейгель курит кальян на краю гриба,
в ожидании следующей зарплаты,
эти ярмарки, эти бесконечные траты,
вот у Босха – зашёл в подсознание, взял лопату –
и рисуй, покуда не прохрипит труба.

не испытываю никакого желания уходить с карусели, пока светло –
эта вечность исследована заранее, сведена и закатана под стекло,
Босх рисует с натуры собрание в Третьем Парголово,
ветер с юга, президиум пьян с утра,
от райкома до рая – бумаги и хванчкара –
где Дюрер берёт таких крупных ангелов?
в Нидерландах ни веса того, ни того пера.

не испытываю никакого желания находиться в покое – тяжёлый труд,
достигаешь скорости убегания, а Шалтаю-Болтаю опять капут,
у Дюрера на кухне Немига ловит Мгу,
забегает Марфа, требует молока,
у детёныша три крыла, четыре зрачка,
облака раздвигает медленная рука,
небо – в свиток, ключи – под коврик, поспи – пока
новый шарик зреет на гончарном кругу.

* * *
Всюду – вечный покой или вечный бой,
Молодой человек со своей трубой
Не желает лежать в гробу.
Он сварил овцу и ел из котла,
Он умеет добро отличить от зла,
У него моргенштерн во лбу.

И он тоже не хочет лежать в гробу,
А на календаре – среда,
А у нас поднялась большая вода,
Выше мола стоит большая вода,
И не деться ей никуда,
Но у нас вообще большая вода
По средам, ибо в четверг
Непроглядный ливень встаёт стеной
И идёт вертикально вверх.

Всюду – вечный покой или вечный бой,
А пока на асфальт оседает зной
И моряк вернулся с войны.
Там, у ангелов, тоже котёл бурлит,
И гадает по вареву Гераклит,
И к рассвету окна темны.

Козодой козу утопил в пруду,
Он сидит на возу и дует в дуду,
Он застыл в янтаре, впечатанный в ноту "ре",
Отзывается только рак на большой горе,
А над ним – Чумацкий шлях, ночная свеча,
Пожирает прах железная саранча,
Углеродистая, роскошная саранча,
Поезда шуршат, мосты по ночам кричат,
Но не могут сбросить обличье который век –
И повсюду ливень, четверг, белый свет померк.

Всюду – вечный покой или вечный бой,
Мандрагора кричит над разрыв-травой,
Письмена ползут по стене.
Молодой человек со своей трубой
На глазном засыпает дне.
И трубит во сне.

Там по ободу глаза гуляет шквал
И горчат обломки звезды.
Гидростанция перекрывает канал
До следующей среды.

* * *
Звёзды зверей, звёзды морей,
крабовидным облаком — свет.
В доме Отца много дверей,
а той, которой нет, — нет.

В стены домов буквы вросли,
и, пока алхимик доплавляет руду,
кролик летит к центру земли,
девочка гуляет в саду.

Крыши в золе, кроны в земле,
в небеса стремится вода.
В доме Отца чай на столе —
время не пришло никуда.

Выверен ход впрок, от щедрот,
яблоня по-прежнему стоит за окном,
и — слышишь — поёт оксфордский кот,
растворяясь в небе дневном.

* * *
Этой ночью море вышло из берегов,
и деревья во всех дворах обросли грачами,
и когда на лестнице слышится звук шагов,
мы уже не верим, что это пришли за нами.
Поднялась вода, под землёй сместились слои -
ни сходить в планетарий, ни помолиться богу.
Этой ночью ветер в город ворвался и
поднимает пыль, опускает снег на дорогу.
Сотни тысяч ног превращают асфальт в песок,
я уже не помню то, что случится завтра,
только ветер гонит тучи наискосок
над готическим шпилем кукольного театра.
Непонятно, когда и чей наступает срок,
чтоб господь помог, нужно быть убогим и сирым.
Заряжай ружьё, завари покрепче чаёк,
и на тёплой кухне читай при свечах Шекспира.

* * *
Звонкие деревья - в смоле и извёстке,
уличный костёр на кривом перекрёстке.
Время отстоялось и не состоялось.
Прилетела птица и долго ругалась.

Измеряла ветки припрыжкой весенней,
расставляла метки вишнёвым вареньем,
сладила гнездо против прежнего - втрое.
А яичко, боже мой, опять золотое.

Авитаминоз, неустройство, простуда.
Долго пишешь "чадо" - читается чудо.
А по кронам города от ночи до ночи
бронза стимфалийская свистит и клекочет.

Северный ветер

Нам уже не длить за общим столом
давний счёт побед и потерь.
Ибо северный ветер ворвался в дом,
по дороге выломав дверь.
И летит стекло из окна листом,
и огонь над плитой погас.
Ибо северный ветер ворвался в дом
и уносит из дому нас.
Это нам, любившим только покой,
только книги, знания, сны,
выходить навек вечерней порой
на асфальт городской войны.
Это нам в дешёвый табак мешать
горький прах далёких полей,
на истёртых улицах воскрешать
звонкий шаг ночных патрулей.
Наше время скручено, как струна,
нашу жизнь развернуло вспять.
Это нас - подвалы, штыки, луна -
по ночам не будут искать.
И зачем гадать, что будет потом -
мы уже не увидим тьму.
Ибо северный ветер ворвался в дом,
ибо мы открыли ему.

* * *
К вопросу о том, что делать жителю
империи, если он сам не людоед,
и в других не одобряет

Наши дни ещё легки,
Наши речи как клинки,
Мы врагов ещё не раз разобьём -
У друзей в крови «клико»,
И до смерти далеко,
И не видят, что играют с огнём.

А покуда над страной
Вой пурги, да волчий вой -
В самый раз свинцу и стали завыть.
Ни остаться в стороне...
И реальных шансов нет.
И страшней, чем проиграть - победить.

Как всегда, в последний час
Всё решается без нас
И картечью разрешается спор.
Кровь по снегу поплыла -
У двуглавого орла
Крайне скуден аргументов набор.

Плачет ворон на юру.
Я так просто не умру,
Снег белей бумаги ляжет, маня
Доиграть за всех игру,
Дать гусиному перу
Довести до Шлиссельбурга меня.

По листку скользит рука,
За строкой летит строка,
Заполняются крамолой листы.
От клинка и до листка
Путь-дорога далека -
От Варшавы и до самой Читы.

Над рекой чернеет гать.
Власть так просто напугать,
В дверь прикладом постучится беда.
Лёгкий почерка разбег -
Птичий след - впечатан в снег,
В снег, который не сойдёт никогда.

* * *
Есть городок - три белых креста -
Голод, война, чума -
Они проходят, а он стоит -
Ежедневное волшебство.
Здесь экономят на фонарях -
Каналы глотает тьма.
Здесь очень ценят покой и комфорт -
И кое-что кроме того.

А дальше над великой рекой
Сирена с мечом в руке -
И без ковровых бомбёжек с ней
Не договориться никак.
И снова двое жгут горький спирт
В маленьком кабачке,
И отзывается стэн-ган
На разбуженный лай собак.

Что ж, грози им гибелью, Кенигсберг,
Покупай беспечным житьём -
Не сохранить архаический рай
Ни пряником, ни кнутом.
Потому что каждый любит свое
И каждый стоит на своём;
И превыше империй - и старше их -
Есть право иметь свой дом.

* * *
Какие слова - «наискосок»,
«наугад», «наотмашь», «насквозь».
Болотце, ослик, земная ось...
А может поспишь часок?

Поспи, разведчик, придумай сон,
В котором привычно ворчит строка
И медведь Виннипегского полка
Забором не обнесен.

Поспи - слоями бетонных плит
Значенья защищены.
А домик из палочек устоит
От одной до другой войны.

Поспи - нас любит слонопотам,
С орудием на носу,
Но мы знаем всех, кто живет в лесу,
Всех, кто может присниться нам.

А над рекой, чтоб лучше спалось,
Цветут фонтанчики с бахромой,
Отыскивая дорогу домой
Наискосок, насквозь.

* * *
- А что ты скажешь жужелице с жуком,
Цикаде, выкапывающейся из-под земли,
Дрозофиле, чьи дни сочтены,
Но их, сочтённых, уже девятьсот один,
В лаборатории,
Или в небе над маяком,
Но это уже мотыльку, увидевшему жену,
Облачённую в солнце
Или луну,
Что ты скажешь осе, пристраивающей тайком
Свой пористый дом к твоему окну?
- Извините, я занят: летаю, плыву, тону,
Выкраиваю звуки из тишины.

* * *
Под слоем почвы - иной пейзаж:
Гранит, диорит, базальт, габбро.
Ты берешь его на карандаш,
Он тебя - на перо.

И неважно, каковы города,
Сколько месяцев до зари.
Ты давно уже альбит и слюда,
Там, в решетке, внутри.

Греются камни, растет трава,
Отступает граница льда.
Ты берешь его на слова,
Он тебя - навсегда.


© Елена Михайлик

Антон Прозоров. По образованию физик, по сути лирик, по призванию, скорее, философ. Пишет стихи с 2005 года, участник ЛИТО "Пиитер". На конкурсе молодых поэтов Санкт-Петербурга "ПОЭТому" 2008 победил сразу в трех номинациях: пейзажная лирика, любовная лирика и номинации «ПОЭТому». Сам себя поэтом не считает, сообщая: "для того, чтобы быть поэтом, надо любить мир, все его неожиданные проявления, всевозможные частности и детали. Например, вот этот цветок. И не просто цветок, а, скажем, такую-то и такую-то лилию. Надо быть на стороне жизни, проникнуться ее спонтанностью. Надо всматриваться и запоминать.
Я же больше люблю мысль. Я охочусь на других зверей. Движение в сфере смыслов моя действительная страсть. Факты оставляют меня равнодушным. Мне интересны логические связи и переходы, аналогии. И в поступках людей я ценю не столько содержание, сколько форму: последовательность, честность, прямоту и прочее. "

СЕАНС

— солнце разбрызгано по сугробам
— ставят капельницу зиме
[не отвлекаемся, смотрим в оба]
— май дрожит как воздушный змей
— шумный широкоформатный ливень
— палой листвы на полу возня…

можно было и кропотливей,
можно было подробней снять.
малобюджетный, короткометражный
год на исходе, экран погас,
и в кинозале пустом и страшном
валятся титры, заносят нас.


ЗАКРЫТЫЙ ПОКАЗ

«не сумеешь оставить в памяти это все»
Катя Соколова

…и после, если все же позовут
пересмотреть пропущенные сцены,
всего каких-то несколько минут, —
мы обнаружим, что они бесценны.
как мы умели трогательно жить!
не потому ли прожили немного…

— а это просто камера дрожит
в руках у бога.


ГОВОРИТ ОТТУДА

говорит оттуда
ниоткуда
где ни говорящих, ни иных
никакого чаемого чуда
горестей нежданных никаких

ни тебе ответа, ни привета
ни печальной женщины в плаще
сотканном из музыки и света
ничего подобного вообще

ни звезды, которая погасла
ни звезды, которая горит
ничего
и говорить напрасно
что же он все время говорит?

говорит:
не сломанная птица
не страницы вырванной провал
может, небо над аустерлицем?
нет, не то
не помню, не бывал

не разлука
больше не разлука
и не близость, точно не она
не беда, которая без стука
не внезапной радости волна

нет, не сон
зеркальный, акварельный
не воды текучее стекло
не любви цветочное варенье
что в дорожной сумке протекло

просто слово
накануне слома
нет, не дома
слово на краю
бездны
нет, не бездны
нет, не слово
нет, не говорю, не говорю…


СЕНТЯБРЬ

надо же было мальчиком или кем
вляпаться в осень врезаться в листопад
рухнуть как подкошенный манекен
в самый кромешный сумеречный разлад

в тело без спроса вламывается жизнь
ветер идёт раскосый идёт вода
валятся декорации муляжи
ложные трафаретные города

нет ничего помимо любви и лжи
есть нагота омытая сентябрём
нет ничего что не означает жизнь
нет ничего что значило бы умрём

Наиля Ямакова.

Поэт. Родилась в 1982-м году.

Публикации в журналах и альманахах "Нева", "Вавилон", "Арион", "День и ночь", антологиях "Братская колыбель" и "Стихи в Петербурге, 21 век". Шорт-лист премии "Дебют" (2005). Издана одна книга - "Приручение: Стихотворения". СПб.: Геликон Плюс, 2006.

Пишет стихи и прозу. Вот стихи:

растут города

в гостях на Поклонногорской улице

из промерзшей земли ввысь до неба растут города,
соляные столбы телеграфа, дороги; бегут провода.
глянец памяти - лба и катка - от зазубрин коньков -
весь в царапинах - наших деньков,
дорогих двойников,
дневников.

больше нет стадионов, простуд и разбитой скулы,
купола не видны из оврага - и нет похвалы.
а зато! посмотри! посмотри! всё стекло и бетон!
с колоколен тех церковок льется малиновый звон.

ты распахнут, разут, с неба льется в глаза синева,
рождество не придет, но как прежде желанна халва.
ты раздерган, растаскан, растерзан, рассмотрен, раскрыт,
на тебе три печати и даже на жительство вид.
витражи изо льда на стекле, и бутыль на столе.
только вьюга - снаружи, и два силуэта - во мгле.
это северный ветер глумливо смеется в лицо,
это я поминаю цитатами всех мертвецов.
города, рукава, рукавицы, обрывки. так страшен обряд.
с каждой рюмкой длиннее их ряд. все они говорят
об одном:

это падает снег, это так, это просто болит голова.
это я в новостройках забыла простые слова.
и не нужен пустырник, а разве что - болиголов.
современник удачлив, надёжен и бритоголов.
появились площадки, где были всегда пустыри.
это режутся зубы, это рыбьи во льду пузыри,
это сладостный зуд, это что-то несут, посмотри!
рафинад прогрызут, снег растопят, реви не реви.
для других, не для нас будет голод и холода,
из промерзшей земли ввысь до неба растут города.
это лучшие годы и лучшие дети - в барак.
под гудок заводской и под вой всех приблудных собак
просыпаются утром, по-быстрому делают брак.

допиваю полынь за двоих, ты докуривай хаш,
мне соседка сказала, что злой у меня карандаш,
что ж, найди мне поглубже и почерней полынью -
я не прыгну, но плюну - и каблуком проломлю.
это пар изо рта, это дура губа, это семеро ждут.
это я свой платок так давно уже скомкала в жгут.
и спешить стало некуда - больше уже не спешу.
мне осталось одно: мимо стройки пройти к гаражу,
и допить эту горечь до дна и просить, чтоб еще,
и глядеться бессмысленно в черные окна трущоб.



мартики минус два

у нее есть белая декоративная крыса
глянцевые журналы на стеклянном столике
скелетики ландышей между страниц
и задушенные желания
журналы переполнены принцессами
крыса грызет вафли
весна звенит колокольчиками

она сломала зуб косточкой от финика
воскресенье провела у стоматолога
не услышала объявы по радио
а телевизор она редко смотрит
поэтому снег валил хлопьями
геркулесовыми мокрыми хлопьями
солнечные зайцы не вылезли
только огрызки вылетали из-за облаков

за зиму она иссохла и смёрзлась
пудрила щеки рыбной мукой
носила серебряные часики
постоянно забывая их заводить
она работала на заводе стеклодувом
выдувала легкие фантазии
она трудилась всю зиму усердно
и все фантазии повыдувались

почтальон с легкой полупустой сумкой
сегодня сменил валенки на кеды
"это почему?" - "весна, дни-мартики"
крыса заплясала сиртаки
журналы потускнели и съежились
а она смешала шампунь с водой
и стала выдувальщицей мыльных пузырей
каждый из которых отражал весну

и, заметь, отдельные мартики



северянки

а нам нужна такая малость:
чтоб солнце выказало милость
и наконец-то показалось;
всё утро долго обнажалось -
к полудню всё же обнажилось.
и в лужах заиграла ртуть.

от щиколоток - слишком тонких,
от шоколадок - слишком сладких,
от щитовидок нездоровых
куда-нибудь, куда-нибудь



Налог на бездетность

А моя смерть валяется в гробу
Ей предлагаю: выпьем, дорогая?
Прикусывает заячью губу
И мной в который раз пренебрегает.
Чем пахнут Елисейские поля.
И сколько будет дважды два четыре.
Как жить здесь, только правду говоря.
Как жить здесь, чтобы это все не зря
Как яблоком хрустеть в миру и в мiре.
Ни жизнь не виновата, ни страна
В куриной слепоте, в слепой отчизне.
И моя мать во мне отражена.
А я, а в ком же я отражена.
И что сильнее смерти или жизни
Она лежит в малиновом гробу.
От белого листа осталась - сажа.
И я теперь - ты видишь - всё могу.
И вслух скажу, что мне она не скажет.



Нева с молоком

Оставаться как был дураком
Оставаться как был молодым
Оставаться как был никем
Оставаться сыном полка
И любиться со всем полком:
Здесь у каждого — свой содом
Здесь у каждого — свой гарем
Льет клубами молочный дым
Это снег идет напролом
Это лед по венам моим
Это бронзовый Петр грозит
Налитым своим кулаком
И фанаты идут на “Зенит”
И скинхеды идут наобум
А потом все идут в гастроном
А потом все идут домой
И страна со мной говорит
Не моим неродным языком
Ах ты, Комар мой, Меламид…
Ах ты, господи боже мой

Ну а я говорю: “Погоди,
Мне бы спать на твоей груди,
Об тебя тереться десной,
Обниматься с тобой весной,
Если мы доживем до весны —
То такие наденем джинсы…
То такое посмотрим кино…
Если мы с тобой доживем, но…”

Я клянусь, не узнал никто.
Не узнал даже Жан Кокто,
Как кричать тебе рваным ртом,
Как встречать тебя красным днем,
Любоваться тобой тайком,
Прятать шкалики в рукаве.
Это будет (было) потом, потом.
В животе или в голове...
И полна Нева молоком,
И стоят корабли в Неве.



Игрушечные волки

Т.

Ни судьбы, ни врагов не осталось -
Только крошки от пирога,
Антарктида, и Маркес, и старость.
...Как же ты мне была дорога.
Погадать на икеевском воске -
Доведется ли встретить еще.
Из расплавленной белой полоски
Проступает, белея, плечо.
Только детские книги читаю.
Только подлым курсивом шепчу.
Доживаю до самого края -
И свиданья, как смерти, хочу.

© Наиля Ямакова

Сергей Калугин.

Звезды и годы,
Лица и тени,
Снов хороводы,
Хитросплетенья.
С каждой минутой
Бегства из рая.
Я забываю -
Мы забываем.
Что наш Великий Господь -
Это маленький мальчик.
Всемогущий Господь -
Просто маленький мальчик.
Совершенный Господь -
Это маленький мальчик.
Беззащитный Господь...

Пьяные споры,
Волчьи метанья,
Блудные взоры,
Страх воздаянья.
А в поле над пропастью
В метре от края -
Маленький мальчик:
С ним не играют.
И он - наш Великий Господь -
Этот маленький мальчик.
Всемогущий Господь -
Этот плачущий мальчик.
Совершенный Господь -
Потерявшийся мальчик.
Беззащитный Господь...

И которую ночь, разметавшись в бреду,
Я хриплю, уплывая в похмельном поту
И бегу, бегу через поле
Он один в этой тьме, на пустом берегу
Я успею, мой маленький, я помогу,
Я иду, я здесь
Я уже скоро

И воссиял великий свет
И отделился свет от тьмы
Явились сонмища планет
И солнца жар
И блеск луны
И звери шли за родом род
И населяли круг земли
От ледяных его высот
До преисподней глубины
И этот мир и эти сны
И всей вселенной дивный шар
Нам лёг в ладонь, как робкий дар
И что же мы?

Николай Ребер
Родился в 1969 в Рязани. Закончил Медицинскую Академию им. И.М. Сеченова в Москве, университет в Цюрихе и Институт психотерапии в Цюрихе. Частно практикующий психиатр в г. Баден, Швейцария. Один из авторов сборника поэзии "Выход в город", 2007,также публиковался в журналах "Крещатик","Другие берега","Вечерний Гондольер". Финалист Международного конкурса поэзии им.Н.С.Гумилёва " Заблудившийся трамвай - 2009"






ТОСКАНА

parco

Тосканский парк подвержен своему
закону преломленья – не дробится
и входит целиком, родимому пятну
подобен на спине. Внизу, на пояснице,
геометрически расставлены стволы
оливковых фигур – куда ни хватишь глазом:
дождутся темноты и вытащат стволы,
и строй сомкнут вокруг белёсой казы.

hotel

С горы в долину - бурый глинозём,
скреплённый изолентой автострады.
Отъедешь чуть: пульсацией цикадной
кричит трава, поросший парком холм,
свет лоскутами, в полутени скрыт
отель – войдёшь, и тишина повиснет...
Портье протянет ключ и пачку писем,
что ждут тебя лет триста, может быть.

raggio

Закатный луч продавит изнутри
седеющий ландшафт, играя перспективой:
то церковь выпятит, то чёрные штыри
в углах холста, то горные массивы,
то выполощет небо на ветру,
то сунет пальцы в рощу как в перчатку,
то пропадёт и выскочит в дыру,
и полыхнёт в лицо, и подожжёт сетчатку.

spiaggia

Ляг на спину и глянь из-под руки:
песчаный пляж похож на центрифугу,
где в центре оседают старики,
а дети по краям, и движутся по кругу.
И в несколько часов закончен полный цикл
перемещения с периферии к самой оси.
Грибок над головой качнёт внезапный цирк,
и клоун надувной матрас уносит.

Odysseus

Неявный Одиссей глядит с холма на порт:
ливорнский – он похож на генуэзский.
Мозг как могучий скан суёт картинку под
лекало памяти, под выцветшие фрески
из квази-детства, отрочества... В них –
там тоже корабли (и список вот остался),
шаланды полные – но тут программный сдвиг,
и следует сплошной поток конфабуляций...

Петляет по холмам в просроченной траве
(но, строго говоря, он тупо смотрит в google)
и ищет, приставляя трафарет,
прямоугольный дом и левый верхний угол,
и движется – скорей всего по кругу.
А берега пусты. Итаки больше нет.



ОЧНЕШЬСЯ НОЧЬЮ, ЧУВСТВУЯ КАК ЧЛЕН

Очнёшься ночью, чувствуя - как член
пропавшей экспедиции, и мёрзнешь.
Луна внизу покачивает челн.
Утопленник на палубе и звёзды
играются в гляделки. Баргузин
пошевелит и вынесет к причалу.
И снова просыпаешься: один,
свет выключен, и воздух откачали.

В окне февраль. От лысины холма
затылок отвалился с редкой рощей.
Бежит ручей с заснеженного лба,
а ты, прихвачен сумраком, построчно
фиксируешь прорывы февраля
в твои тылы, где вдруг посередь спальни
застукан одиночеством. В тебя
глядит окно. И ночь универсальна.

Катается горошиной во рту
немое ожидание как будто
под сенью девушек, под сакурой в цвету
очнулась бабочка - и умирает Будда…
И - полубог отлученный - молчишь,
сжимаясь в точку, в косточку от вишни,
один в постели, в комнате, в ночи,
ещё не спишь и ей уже не снишься.



ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ

Блюди себя, не дай себя нарушить:
один надрез или один прокол
и - брызнет свет на белый кафель в душе,
и шестерни посыплются на пол.
Что там ещё? Плевочки, нематоды,
подлунный мир и прочий - в водосток.
Душа прольётся (так отходят воды)
и бог скользнёт наружу между ног.
Ты - перепуган - выскочишь из ванной,
порез на пальце пластырем обвив,
а здесь уже - ни нас, ни папы с мамой,
ни веры, ни надежды, ни любви...



ПРОТЕЙ

Гaлькa. Mopcкиe звёзды. Tpyп мoлoдoгo дeльфина.
Cepый мycop oтливa. Pacпyxший язык кaпитaнa.
Toнкaя, липкaя плёнкa c зaпaxoм кepocинa
в мyтныx зpaчкax китoбoeв, нa pтyтнoй cпинe oкeaнa…
Бpeмя любви нa зaкaтe. Paдocть yтpaт нa paccвeтe.
Лaбиpинт в oжидaньи гepoя. Cтaкaн в oжидaнии ядa.
Дюжинa pыбoлoвoв тaщит пycтыe ceти.
Чeшyя в бopoдe Пpoтeя. Oтeц вaш нa днe, cpeди гaдoв…
Apaxнa пocтaвит pacтяжки. Apиaднa cплeтёт пyпoвинy.
Пpизpaк oтцa-вoдoлaзa в кocтюмe для xимзaщиты…
Лeвaя пoлoвинa и пpaвaя пoлoвинa
oбpaзyют cчacтливyю пapy или гepмaфpoдитa.
Пpикocнoвeниe нoчи – poдимыe пятнa нa кoжe.
Oкeaн oтcтyпaeт нa вдoxe. Гaды пoлзyт нa cyшy.
Toнкaя плёнкa pвётcя. Teни выxoдят нapyжy.
Boдa пoднимaeтcя к гopлy. Любoвь зaпoлняeт yши.



13

Глядя в оба, вполне вероятно, скользнув по ушам,
за затылком скрестить окуляры в сияющий фокус,
и не встретиться взглядом в парадном. Ускоривши шаг,
простучать по ступенькам, слетев в перевёрнутый конус
нежилого двора, обнаружить себя за столом
со старухами в чёрных жабо и дырявых перчатках,
симметрично рассаженных за бесконечным лото,
и потом убежать, унося этот ад на сетчатке.

И потом убежать на пустырь, где пустырь и дерев,
и прохладной реки не видать под ногами. Заплечный
воздух склизок и глинист, и только припавши к дыре
между чёрных корней, услыхать щебетание певчих,
стук опавшего яблока, шорох земли, где земля,
босоногую звонкую россыпь над влажной травою,
и заметить, взглянув на летящего кверху червя,
что зарыт точно статуя, видимо, вниз головою.

Отошли поезда, и отставших попросят пройти -
все, попавшие в огненный фокус, в стальную облатку:
пехотинец в парадном строю спотыкается и
продолжает идти, но уже по нездешней брусчатке,
аматёр-серфингист, шутки ради назвавшись «никто»,
отправляется в вечный круиз, где успев примелькаться
чередуются даты, старухи играют в лото,
и одна голосит беспощадным фальцетом: 13.



ИНТЕРФЕРЕНЦИЯ
1.
Галлюциногенный полдень в окрестностях Вавилона
шевелит ландшафтом точно клопы - обоями.
Раскачивается кувшин на окне в столовой,
взвешивая перспективы... Переменив обойму,
оберлейтенант Штерн щёлкает зажигалкой,
сплёвывая дерьмо, доминантой гранатомёта
вдавлен в мамаев пах, прикуривает: Пожалуй,
Волга поглотит Рейн и... Шайссе, она проглотит…

2.
Скажем, Удмуртия, утро, рожденье бога:
сходу малюет звёзды, кометы, пульсары, о-да, пульсары!
землю, луну, Удмуртию, тут же сбоку
улицу имени, ящики со стеклотарой,
мать-проводницу, станцию Бологое,
папу - зачёркнуто, дядю Олега с водкой,
церквы с крестами, спасителя с бородою,
кремль, Москву, президента в подводной лодке.
Далее бог начинает расти, резвиться:
ясли, детсад, средняя школа №,
дети, семья, работа, распяли, спился,
пенсия, внуки, простата, зашился, помер.

3.
Вечер, Ижкар, Удмуртия, привокзальная пьяцца.
Или утро, Париж и улица Коминтерна.
Или Ур, середина нисана - не очень ясно,
где и когда - щёлкает зажигалка Штерна.
Вскрикивает во сне богородица-проводница,
трескаются яйца в гнезде у рухов,
Сарданапал совершает самоубийство,
дядя Олег роняет стакан на кухне,
и глиняный кувшин из вавилонского зиккурата
взрывается черепками в Ижевске. За ними следом
президентская подлодка пересекает линию невозврата.
поглотив и евфрат, и рейн
волга впадает
в открытое
небо

4.
И приидоша ко мне в келию два беса, один наг, а другой ф кавтане. И взем тоску мою, на нейже почиваю, и начаша мене качати, яко младенца, и не дадяху ми опочинути, играюще бо.



ВЫСТРЕЛ

...должно быть серб, а, может быть, болгарин,
покинув дом и дым своей отчизны,
без багажа, но в старомодной паре,
в одной из европейских мекк туризма
сойдёт на берег, спустится по трапу,
нет: выйдет на перрон из second-класса.
Жара – он вскинет на затылок шляпу
и двинется по рю или по штрассе
куда-нибудь в Уффицы или Прадо
и прочие Сан Марко дель фиоре...
В обед отяготит себя кебабом,
но наградит прогулкой на гондоле...
Прошляется до вечера без цели,
скучая на фронтонах и фасадах...

Он снимет suite в красивом Гранд-отеле
с шикарным видом на Канале Гранде.
Дом Периньон закажет в номер. В кресле
устроится... нет, ляжет на кушетку...
Достанет из кармана Смит-и-Вессон
и, сунув в рот, надавит на гашетку.

Звук запоздает на полтакта, через
секунду грянет, ударяясь в стены...
Стальной пчелою опылённый череп
раскроется безумной хризантемой.

И за мгновенье до...(того как грянет)
метнётся мысль в зрачке как заяц в клетке:
и дом, и дым отечества, и память,
и сын, и сон... с болгаркой или сербкой.

Мой бывший генеральный директор, у которого я работала главным бухгалтером в трех его фирмах, Чижик-Полейко Сергей Вадимович. Родился в 1963 году в Воронеже. Окончил химический факультет Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова. Автор книги стихотворений "Город". Живет в Воронеже.

Верить дежурным избитым фразам,
высчитывать каждый грош,
и убеждать себя раз за разом,
что по закону живешь.
Домой приходить - неизменно трезвым,
в свой многоквартирный гроб,
и годы на дни, как на дольки, резать,
не просчитаться чтоб.
Асфальт разливается от подъезда
седой транспортерной лентой.
Вот так день за днем: спозаранку - резво,
в сумерках - утомленно.
Завидовать изредка псу - в плешинах.
Во вшах. Лижущему коросту.
Но жить. Без полетов и без ошибок.
Обыкновенно. Просто.
Чтоб, вдруг задохнувшемуся, в ступени
впечататься головою -
и лишь неотложка, от нетерпенья
дрожа, по тебе завоет.


* * *

И.Е.Лавушкиной.

Нет! Сам я не умру.
Меня убьет прохожий.
Попутно, проходя
прочь по делам своим.
И, ржавую тоску
размазавши по роже,
я буду умирать,
забыт и нелюдим.

Прохожему - пустяк.
прохожий - будет занят
работою, семьей,
заботами о том,
чтоб, в улицу вперясь
стеклянными глазами,
добычу дотащить
свою в постылый дом.

Да если и в родной -
какое, в сути, дело!
Прохожему - ништяк,
когда наказан тот,
в ком чувствует вину.
Ему не надоело -
спровадить чужака
в пучину нечистот.

Прохожему - виват!
Он царствует и правит.
Он безусловно прав.
Он чувствует узду.
Он снова предпочтет
Иисуса Варавве,
коль вынесут вопрос -
кого прибить к кресту.

Он молча наблюдать
из глуби канцелярской
за казнью будет - и
поведает о том,
как он предупреждал.
И милостию царской
простит мои грехи.
Не сразу. Но потом.



Песня висельника

"...приходит и говорит,
что завтра меня повесят."
В.Хлебников

Завтра меня повесят.
В десять
повесят на рее.
Как в янтаре я
желтый, от смерти
застывший,
буду качаться.
Тише!
Бросьте железом
звенеть по железу,
бросьте скрести
оперенное лезвие,
бросьте!
Хватит кровей вам.
Полезнее
вервие древнее.
Дверь
запирая,
взревите
напевнее,
верьте
ревнивее
в вервие
древнее!
Да будет оно вам
мило.
Не надо обновок.
Железа
обрезок
мерзок.
Пара веревок
и мыло (лишь бы в запасе было).
Палубу
кровью
не заливайте.
Виселицу готовьте,
давайте
только смелее,
или я сам околею.


* * *

И нет на земле покоя.
Мадонна исходит плачем.
Трубач раздирает горло
изломанными руками.
Бегут по пустыне кони.
Без всадников мчатся кони,
оседланные кони,
оставленные седоками.

Копыта от боли стонут.
В предутренние туманы
врывается голос горна
и будит усталый лагерь.
И надо идти, покуда
есть в сердце хоть капля крови,
в дороге хоть капля смысла,
и капля воды во фляге.

Мечта твоя не убита.
Мечта моя не убита.
мы все же в седле, товарищ,
и снова несут нас кони,
и снова стучат копыта,
и снова мадонна плачет,
и солнечный, теплый зайчик
дрожит на ее ладони.


Песнь Иакова

Не один десяток лет я отдам,
потому что люблю тебя...
В пегматитовых жилах блестит слюда,
отраженьем глаза слепя.
Я спускаюсь по осыпям, семеня,
босы ноги избиты в кровь.
Через тьму унижений пройти меня
заставляет твоя любовь,
покориться пустыне - пасти овец -
быть рабом - не сойти с ума!
А обманет опять меня твой отец -
снова переживу обман,
пересилю себя, но ему прощу,
не подняв на него руки.
...Я неслыханною ценой плачу
за улыбку твою, Рахиль...

___________
Вот какие люди делают бизнес у нас в Воронеже

Уважаемый Заяц Несудьбы, там в предыдущем моем посте, находятся стихи Николая Ребера, о которых было бы интересно услышать Ваше мнение. Не хочу засорять почту, потому спрашиваю отсюда. Отзоветесь?

Очень интересные стихи. И смысл, и форма.

Вообще о таком лучше в почту, я совершенно случайно и очень поздно увидела Ваше сообщение

Владимир Гандельсман.

Поэт. Родился в 1948 г. в Ленинграде, получил высшее техническое образование. Работал сторожем, в котельных и т.п. С 1990 г. в США, первая книга вышла в 1992 г. в издательстве "Эрмитаж". Победитель сетевого литературного конкурса "Улов" (весна 2000 г.). Шорт-лист Премии Андрея Белого (2003).

ВОСКРЕШЕНИЕ МАТЕРИ

Надень пальто. Надень шарф.
Тебя продует. Закрой шкаф.
Когда придёшь. Когда придёшь.
Обещали дождь. Дождь.

Купи на обратном пути
хлеб. Хлеб. Вставай, уже без пяти.
Я что-то вкусненькое принесла.
Дотянем до второго числа.

Это на праздник. Зачем открыл.
Господи, что опять натворил.
Пошёл прочь. Пошёл прочь.
Мы с папочкой не спали всю ночь.

Как бегут дни. Дни. Застегни
верхнюю пуговицу. Они
толкают тебя на неверный путь.
Надо постричься. Грудь

вся нараспашку. Можно сойти с ума.
Что у нас – закрома?
Будь человеком. НЗ. БУ.
Не горбись. ЧП. ЦУ.

Надо в одно местечко.
Повесь на плечики.
Мне не нравится, как
ты кашляешь. Ляг. Ляг. Ляг.

Не говори при нём.
Уже без пяти. Подъём. Подъём.
Стоило покупать рояль. Рояль.
Закаляйся, как сталь.

Он меня вгонит в гроб. Гроб.
Дай-ка потрогать лоб. Лоб.
Не кури. Не губи
лёгкие. Не груби.

Не простудись. Ночью выпал
снег. Я же вижу – ты выпил.
Я же вижу – ты выпил. Сознайся. Ты
остаёшься один. Поливай цветы.

ОДА ОДУВАНЧИКУ

На задворках, проложенных сланцевым
светом, - вот он, на глянцевом
стебле. Воткнут.
Воткнут. Сорван, - змеиное молоко -
тонкий обод, -
бел и лёгок, как облако,
распыления опыт, -
вот он, добыт.

Точно лампу, несу его медленно,
мне так долго не велено, -
вечереет, -
вечереет вчерне, - мне не велено.
В небе реет
то, что прахом развеяно
на земле, быстрый лепет.
Но не греет.

Долго так не гуляй, мальчик с лампою.
Эту оду я нам пою.
Эта ода
Одуванчику, слепку и копии
небосвода,
и себе в том раскопе, и -
мне там трижды три года -
жизни ода.

Шевельнись - и слетит с одуванчика
пух, с цветка-неудачника.
Помню шёпот
мамы: "...роды..." - (о тётушке) - "...умерла".
Села штопать.
Или, скажем, пол подмела.
Распыления опыт.
Вот он, добыт.

Точно лампу, моргнувшую на весу,
на пустырь его вынесу,
и вот-вот свет
Одуванчика сгинет безропотно.
Там, где нас нет.
Дуй! - он дёрнется крохотно, -
в мире что-нибудь лязгнет, -
и погаснет.

БЕЗУМЕЦ


Средь навзничь облетевших зодчеств,
в дождях косых,
я был свидетель крупных одиночеств,
причем своих,
и горько плакал, но потом, упрочась
в себе, затих.

В руках есть мячик, он резинов,
его подбрось –
и он летит, пока я, рот разинув,
стою, небось,
вздымая руки, и затем, раскинув,
их вижу врозь.

Ты спросишь: много ли в том проку?
Но света сноп
идёт сквозь это лыко в строку.
А мячик шлёп –
и катится себе неподалёку.
И день усоп.

Я приближенью ночи рад уж
совсем: строчит
швец травчатый, и хор древесных ратуш
во мне звучит,
и слышу проходящий шепот: “Брат наш
опять мычит”.

Они прогуливают перед
тем, как прилечь,
себя, а то замедлятся и вперят
свой взгляд, как с плеч
его долой. По-видимому, верят,
что я их речь.

“Ий-ий”, летя, мне вторят птицы,
“ий-ий” вдали,
пока к заутрене я им гостинцы
крошу земли,
а там идут и гасят свет гасинцы.
“Ий-ий!” Ушли.

© Владимир Гандельсман

Василий Чепелев. Поэт. Родился в 1977 г. в Свердловске. Стихи публиковались в журналах "Урал", "Риск", в интернет-журналах "Сетевая словесность" и "Периферия". Лауреат премии журнала "Урал" за лучшую поэтическую публикацию 2000 г. Вошел в шорт-лист премии "Дебют" 2000 г. в номинации "Малая поэтическая форма". Живет в Екатеринбурге.

Стихи. Читайте, какие стихи.

Первое предложение

Маленькая станция на линии, ведущей в Россию.
Ноябрь. И снова, ближайшее энное время года,
Предстоит играть в меньшинстве за команду всего остального мира.
Ступать на гулкие шпалы, следить и думать, рифмуя слово Василий
Со словом деньги. Под ногами будет кружить щенок любимой породы,
Впервые ступая на снег и дрожа, словно мишень из тира,
Или - как занавески в проезжающих пассажирских и скорых,
Идущих туда, куда не доходят ни взгляд, ни море, ни континент,
Куда уплывают звездочки, померещившись перед глазами,
Если резко встанешь с дивана и шагнешь к книжной полке, ища опору.
Пёс машет хвостом, а я - машинисту шапкой, чтобы слышать гудок в ответ.
Снег идет, и всё новые дети отращивают усы и говорят "мы сами".
И всё светлее ночами. И чьи-то цепкие руки хватают
Меня за подол телаги, высовываясь из шума, из ветра -
Пальцы качаются, суставы хрустят, подделываясь под лес.
Эта станция слишком глуха и мала, и я отправляю в аут
Мне адресованный пас. Пьяный стрелочник как горло барана
разрежет красную ленту.
Я приду умирать на остров Барсакельмес.

* * *

Смерть – это мама.

Алексей Сальников

Что-то болит и тянет в районе кредитной карты.
Боль отдаёт под рёбра, взгляд застилает.
"Так не бывает, – думаешь – так не бывает,
ещё два дня до зарплаты".

Думаешь: жизнь – это мама-пенсионерка,
ждёт со службы сына своего клерка,
жарит котлеты.
Котлеты стынут. Жизнь повторяет: "Ну где ты, где ты,
макароны слипаются, зачем я варила ужин?"
Ты только ей и нужен.

Жизнь – это типа Бородинская панорама,
где смешались все, кто прокляты и забыты.
Вот человек разглядывает своё копыто,
и вот как бы мама

наконец рожает тебя обратно.
Перед глазами проплывают радужные такие пятна.
Воздуха не хватает.
"Так не бывает", –
кто-то тобой произносит и умирает.

Жизнь теперь – элементарно скорая помощь,
летит сквозь пробки, разбрызгивая сирену.
"Лечить так лечить", – считают врачи, так проще,
пробегают сквозь стены,
как Рон Уизли и Гермиона Грейнджер.

Врач говорит сестре: "Я, блядь, тебе не техасский рейнджер.
Остановилась на хуй его кредитная карта.
А сегодня, – продолжает, – Восьмое марта.
Давай не будем портить праздник его банку и кредиторам".
Врач разрешает шофёру заняться пока мотором,
достаёт стимулятор кредитки, растворы, жгут,
думает: "Медсестра сегодня пиздатая",
работает, как в кино, потом говорит: "Девятое.
Время смерти ноль ноль ноль две. Зер гут".

* * *
Сегодня пасмурно. Темнеет уже в три.
Обещанная куплена игра.
Анлимитед. Звони и говори.
Когда уйдём со школьного двора
под звуки не стареющего "врёшь",
не угадаешь – угадаю я:
загадана загадочная кожа
четырнадцатилетняя твоя.

Туман уснул. Закрыт аэропорт.
Футболку с Бартом Симпсоном снимай.
Барт Симпсон уже спит. Уснул автопилот,
оставлено "спасибо за внимание"
на столике заместо чаевых
наличных в полусонном кабаке.
Уснуло всё, к чему ты так привык.
Мобильный не звонит в твоей руке.

Нет снега, хотя близится зима.
Ты запретил курить с тобой в постели.
Мне холодно. За окнами дома.
И через незаклеенные щели
меня опять охватывает дрожь
от осени и вкуса голуаз.
Загадана загадочная кожа.
Я докурю с тобой на этот раз.

Любовь "Свердловская" (7)

Внутри Кремля куранты не слышны,
А слышен только шёпот референтов,
Шуршание бумаг и тишины
Другие компоненты.
Пятиголовый герб спускается во ад,
Печатью становится на подпись.
Я думаю, как я вернусь назад,
В свой офис,

Где сейчас уже весна,
Идёт коммунистический субботник,
И где теперь не вымоет окна
Работник,

Отпросившийся в Москву.
Но я вернусь на чёрном "Ягуаре"
И позвоню сквозь неба синеву
Тебе. В гудящем баре

Услышишь ты с курантами рингтон,
Как я сейчас внутри Кремля услышал
Вдруг стон.
И стало ещё тише

Внутри Кремля. Гестапо и Сбербанк.
Он умирает. Все вокруг стоят,
Оцепенев, и каждый держит бланк
Прощальной телеграммы.
Лишь референт отсасывает яд
Из смертельной раны.

Любовь "Свердловская" (10)

В глазах – арабских кружев красота
и чертовщина.
Урчание кота
весь телефонный разговор.
Я твой единственный мужчина.
Мы не в тюрьме, пусть я и вор.

Как хорошо нам жить с тобой вдвоём.
Мне – растворяться в голосе твоём.
Тебе – моей ладони уклоняться
и притворяться.

За тонировкой долго обниматься –
как хорошо, что штраф всего два бакса.
Закуривать, открыв окно.
Ходить в кино,
на первый ряд садиться.
Не видеться полгода, расходиться.

Нам было некогда проститься –
и помириться некогда давно.

* * *
Это стихотворение о боге и безнадёжности.
Сначала несколько слов о безнадёжности.
Этот текст я пишу на Главпочтамте Киева.
Я приехал отдыхать в Киев вместе с адресатом цикла "Любовь Свердловская".
Мы долго гуляли, потом устали и пошли гулять по отдельности.
Я отправился в "Бабуин", посмотреть.
Долго шёл пешком.
Оказалось, что именно в этот день "Бабуин" закрыли не то совсем, не то на ремонт.
Тогда я пошёл в "Антресоль" и всё пытался там выпить на какую-нибудь серьёзную сумму,
чтобы наконец отправиться в гостиницу. Не получалось. Любимый не звонил.
"Антресоль" стали закрывать, и я пошёл в гей-клуб "Помада".
В гей-клубе "Помада" было пустынно, потому что понедельник.
Более того – повсюду обнимались гетеросексуальные пары.
На танцполе играла шикарная музыка –
как будто бы к песням группы "Комбинация"
написали ещё более жалобные слова.
Мне было смешно.
Во всём гей-клубе "Помада" мне на глаза попалась одна пара геев.
Они пригласили меня за свой столик, чтобы я не скучал.
Оказалось – старший из них, похожий на пидора,
работает парикмахером,
а младший, на пидора не похожий, – барменом.
"Это так своеобычно", – подумал я.
Мы долго говорили о политике.
Старший из них сказал, что будет голосовать за Тимошенку,
А младший – что голосовать не пойдёт, потому что скрывается от армии.
Потом ребята ушли, не расплатившись.
В итоге получилось, что в гей-клубе "Помада" мне больше всего понравился официант.
Это я о безнадёжности.
Теперь о боге, коротко.
Как-то на День города Екатеринбурга
мы на работе проводили водный праздник на акватории Городского пруда.
Было необходимо найти фирмы, которые в порядке спонсорства бесплатно
предоставят скутера, моторные лодки, катера и прочее.
Наши менеджеры сидели и обзванивали всех, кто хоть как-то подходил.
В одной из фирм,
ООО "Механические сани",
неприятный мужской голос, не дослушав, ответил:
"Не надо ничо, у нас есть всё!"
И бросил трубку.
Здесь, в Киеве, как все знают,
на территории Свято-Михайловского, кажется, монастыря,
есть аттракцион для туристов
(не фуникулёр, фуникулёр к моему приезду тоже, как и "Бабуин", закрыли на ремонт):
стоит такой фонтан, над ним – купол и крест.
Из фонтана торчит гранитная колонна, а из неё – четыре медные блуды.
Если загадать желание, намочить в фонтане монетку и приклеить её на медную фигню,
то при условии, что монетка не упадёт, а прилипнет, –
желание сбудется.
Все мои монетки категорически отказывались прилипать к фонтану,
буквально отскакивали от него.
При том, что разного рода неприятные личности вокруг с лёгкостью их приклеивали.
(Это, конечно, вспоминается комикс Лубнина про "руки из жопы растут", но я подумал не об этом.)
Я подумал, что вот офигенно было бы встать посередине этого монастыря,
поднять типа глаза к небу и сказать, как тот мужик:
"Не надо ничо, у нас есть всё!"
И главное, мы понимаем, – бросить трубку.

* * *
Это неинтересно, причем совсем.
Пока варится кофе и хлопья в молоке
Разбухают, думаешь: зачем ты вставал в семь?
Телефон в руке, зубная щетка в другой руке.

“Честер” и “Фолджерс”. Запах и тишина.
Кофейный напиток и “Беломор”.
Кажется, это важно. Как сутки сна
Или птица, севшая на забор.

За забором дорога, осенняя как в кино.
Пятнадцать минут – дорога пуста как дом,
В котором живёшь и в котором хотел жить давно,
И лужи на ней нетронуты подёрнутые льдом.

Пока едешь, совсем уже рассветёт.
Торопиться некуда, и слышен прекрасный звук:
Шипы разбивают лёд.
И время негромко идёт на одной из рук.

Выйдешь у кладбища, станешь курить опять.
Никого не хоронят так рано, в восемь часов.
Похоронный оркестр потому что не будет ему играть:
Похоронный оркестр не будет еще готов.

Может быть лишь если водитель, негр-толстяк,
Допив капучино, стекающий по усам,
Решит поразмяться и выйдет, закроет свой катафалк,
Тот мальчик на тубе подыграет его шагам.

* * *
Но закуриваешь как обычно, как всё равно.
Сигареты на спинке дивана найдешь легко.
Как они так всё время курят в своём кино.
Зачем так быстро на губах сворачивается молоко.

Чем прикурить – зажигалка под боком, но под чужим.
Холодная зиппо, теплая кожа, парфюм, бензин.
И в ладоши уже хлопают за окном железные гаражи.
И ёбаный круглосуточный магазин.

И пепельница здесь, как дом – параллелограмм.
А может, как ограждение – параллелепипед.
И две сигареты лежат на диване в этой пепельнице по разным углам.
И дышат.

© Василий Чепелев

Сергей Попикоff

Одним Ушком

Одним ушком подслушивать красноречие ветра
Одним глазом подглядывать детективы страха
Увидеть солнце и не ослепнуть
Увидеть Париж и остаться жить
Меняя снег на соль, меняя соль на сахар.

Одним словом разрушать монолитные Великие Стены
Одним звуком дезинформировать полчища злых врагов
Встать, умыться, почистить зубы
Прийти, увидеть и уйти
Или остаться помогать горшкам обжигать богов.

Одним шагом нарушить двадцать четыре границы
Одной рюмкой залить доверху Мировой Океан
Тупые взгляды как тупые стрелы
Сыплют градом где–то рядом
Кто же крайний в этой автоматной очереди?

Одной ложкой испортить целую бочку мёда
Одной кошкой уничтожить всех мышей в округе
Оставить мрачные мысли
Поаплодировать глазами самому себе
Сесть в удобную позу
И прислушаться…


Человек Осторожный.

Куда ты лезешь, ябеда? Зачем тебе нужны мои дела?
Кораблики по ручейкам плывут, куда вода их понесла.
Хорошие стихи писали перья тридцать пятого числа.
Вода без кислорода, барабан без палок, птица без крыла.
А Я – Человек Осторожный,
Человек сторожный.

Куда ты лезешь, засуха? Зачем тебе моя река?
Дурак в объятиях любви или любовь в объятьях дурака.
Он видит звёзды только те, что плавают в бутылке коньяка.
Ну почему никто не смотрит в те края, куда велит моя рука?
Ведь Я - Человек Осторожный,
Человек сторожный.

Куда ты лезешь, дерево? Зачем тебе нужны мои поля?
Вокруг седого Солнца не вращается квадратная Земля.
Надолго дураку дорогостоящий предмет из хрусталя.
В хожденьи за три моря утонула половина корабля.
Но Я – Человек Осторожный,
Человек сторожный.

Куда ты лезешь, правило? Зачем тебе нужна моя судьба?
В музыкальном магазине я усвоил, что моё дело – труба.
Голодную скотину в праздник выгнали на вольные хлеба.
Расстелена кровать, заварен кофе и пристёгнута губа.
А Я – Человек Осторожный,
Человек сторожный.


Куча жизни.

Куча жизни. Молодость патрона.
Инвалидный стих на дне листа.
Вновь вселилась белая ворона
В оболочку белого глиста.
Куча жизни. Топи да болота.
Синий плат хмелеющих небес.
Диаграмма злобы, пыль и рвота –
Это из меня выходит бес.

* * *
«Здравствуйте!» нам уже не по карману.
Берем трехгрошовое «Fuck You!»
Убью одиночество, когда перестану
Верить в эту самую…как ее?..

Мышь
Мышь бежит по краю накрытого стола.
Она бежит по делу – такие вот дела.
Добыча провианта – задача непроста.
Мышиная атака на злачные места.

В зубах – кусочек сыра, украденный сейчас.
Не удается скрыться от человечьих глаз.
Мышиное несчастье в упрек добру и злу
Четверозубой вилкой пришпилено к столу.

Про Идеалы
Живет моя отрада
В высоком терему
И ей не надо гада,
Привыкшего к дерьму.

Ей нужен храбрый рыцарь
На золотом коне,
Который к ней примчится,
К единственной жене.

Ни много и ни мало,
Но – принца ей подать!
Все хочут идеала,
Но где их только взять?

Марлена Рахлина, полагаю, достаточно неизвестна для этой темы.

ВСЕ БУДЕТ ЗАВТРА...

Все будет завтра, верь мне! Завтра.
Все будет завтра, продержись!
Погожий день, и полный закром,
и замечательная жизнь.

Все будет завтра по порядку,
чему-нибудь да помолюсь.
Я завтра сделаю зарядку,
водой холодной обольюсь.

Я завтра одолею леность
и что в кармане ни гроша,
я понаряднее оденусь,
и люди скажут: "Хороша!"

И завтра труд мой многопудный
окончен будет сам собой,
и завтра друг мой многотрудный
придет, здоровый и живой...

И неужели хватит духу
у злой судьбы, у бытия
убить счастливую старуху,
которой завтра стану я?

1969

Борис Рыжий. Сегодня ему было бы тридцать шесть. Он не дожил до гних девяти лет.

Вот стихи. Две подборки уже были, это другие.

ПИСАТЕЛЬ

Как таксист, на весь дом матерясь,
за починкой кухонного крана
ранит руку и, вытерев грязь,
ищет бинт, вспоминая Ивана

Ильича, чуть не плачет, идет
прочь из дома: на волю, на ветер -
синеглазый худой идиот,
переросший трагедию Вертер -

и под грохот зеленой листвы
в захламленном влюбленными сквере
говорит полушепотом: "Вы,
там, в партере!"

* * *

Я уеду в какой-нибудь северный город,
закурю папиросу, на корточки сев,
буду ласковым другом случайно проколот,
надо мною раcплачется он, протрезвев.

Знаю я на Руси невеселое место,
где веселые люди живут просто так,
попадать туда страшно, уехать - бесчестно,
спирт хлебать для души и молиться во мрак.

Там такие в тайге расположены реки,
там такой открывается утром простор,
ходят местные бабы, и беглые зеки
в третью степень возводят любой кругозор.

Ты меня отпусти, я живу еле-еле,
я ничей навсегда, иудей, психопат:
нету черного горя, и черные ели
мне надежное черное горе сулят

* * *

Снег за окном торжественный и гладкий,
пушистый, тихий.
Поужинав, на лестничной площадке
курили психи.

Стояли и на корточках сидели
без разговора.
Там, за окном, росли большие ели -
деревья бора.

План бегства из больницы при пожаре
и все такое.
...Но мы уже летим в стеклянном шаре.
Прощай, земное!

Всем все равно куда, а мне - подавно,
куда угодно.
Наследственность плюс родовая травма -
душа свободна.

Так плавно, так спокойно по орбите
плывет больница.
Любимые, вы только посмотрите
на наши лица!

***


Маленький, сонный, по чёрному льду
в школу вот-вот упаду, но иду.

Мрачно идет вдоль квартала народ.
Мрачно гудит за кварталом завод.

Песня лихая звучит надо мной.
Начался, граждане, день трудовой.

«…личико, личико, личико, ли...
будет, мой ангел, чернее земли.

Рученьки, рученьки, рученьки, ру...
будут дрожать на холодном ветру.

Маленький, маленький, маленький, ма... —
в ватный рукав выдыхает зима:

Аленький галстук на тоненькой ше...
греет ли, мальчик, тепло ли душе?»

Всё, что я понял, я понял тогда —
нет никого, ничего, никогда.

Где бы я ни был — на чёрном ветру
в чёрном снегу — упаду и умру.

Будет завод надо мною гудеть.
Будет звезда надо мною гореть.

Ржавая, в чёрных прожилках, звезда.
И — никого. Ничего. Никогда.


* * *

Над саквояжем в черной арке
всю ночь играл саксофонист.
Пропойца на скамейке в парке
спал, подстелив газетный лист.

Я тоже стану музыкантом
и буду, если не умру,
в рубахе белой с черным бантом
играть ночами, на ветру.

Чтоб, улыбаясь, спал пропойца
под небом, выпитым до дна.
Спи, ни о чем не беспокойся,
есть только музыка одна.

© Борис Рыжий

Ещё одна подборка стихов Дмитрия Тимановича.

благодать

в осени есть предсмертная благодать.
если же и получится как-нибудь
словом, намёком, молчанием передать,
что она есть - тут же о том забудь,

сядь и смотри, как вечно падает лист,
как растворён кармин в прозрачности вод,
как заоконный мир одинок и чист -
то, чем являлся ты прежде всего,

раньше печали, страха, любви и зла,
первого вздоха, ноты протяжной "до" -
осенью, стынущей в треснутых зеркалах,
на безымянных тропках
пустых садов.

ключи

ни дерева того, ни ветки нет.
не плачь по безымянной стороне,
где солнце закатилось наугад
и четвертинка стала кадыком,
и каждый вечер ты туда влеком,
подхваченный безветрием фрегат -

век золотой ни вспомнить, ни отнять.
в луче пылинки падают, звеня,
и ангел с пламенеющим мечом
не более, чем памятник себе,
и рубикон - как стёршийся рубец,
и новый день всемерно обречён

на повторение урока наизусть.
монетой слово катится из уст,
а незнакомец в зеркале молчит
и точит с языка душистый яд,
и прячет за изнанкой бытия
заржавленные райские ключи.

шеол

горение здесь и сейчас невозможно без
воздуха, плоти, искры, структурного бес-
порядка, разрыва связей. спасает асбест,

когда отражённый свет плавится на стекле,
когда шагаешь в шеол, в раскалённый склеп,
где каждый от жара - оглох, онемел, ослеп,

где балки, и баррикады из ящиков, и ещё
какой-то хлам по углам, и бог огня воплощён
и осязаем до боли. распухший язык меж щёк,

слезятся глаза, набатом гремит в висках
живая, густая кровь - недолго совсем, пока,
да будет печаль светла, а поступь легка -

и гром, и грохот, и искры снопами ввысь,
в углу, на полу - эй, ну же, давай, поднимись,
вот маска, вдохни, полетели - наверх, не вниз,

цепляйся, хватай, ты сможешь, дыши, дыши,
закрой глаза, не смотри, как воздух прошит
стежками огня. вот и дверь, серебряный шип

вечернего воздуха входит в тебя и в меня,
усталая радость приходит в тело, звеня,
не бойся, не бейся, дай же тебя обнять.

тебе

береги себя, но - не потому, что я так хочу,
не затем, что так нужно, о нет, ничуть,
и спасибо времени, безжалостному врачу,
что излечит, быть может, не покалечив -

береги себя даром, во тьме и во лжи вещей,
если сложно и горько, и жизнь вотще
исчезает, уходит, стекает в чёрную щель,
и неважно, чёт выпадет или нечет;

береги себя, обретая - теряй, но живи, живи,
не ищи себе счастья в чужой крови,
воспевая собой красоту, как царь давид,
и сумей же, сумей от других и прочих

уберечь всё то, что случалось тогда не раз,
между строк и жестов и слов и фраз,
до тех пор, пока наш огонь не угас,
и остыло, покрылось пеплом. впрочем

я сейчас в пустоту, в ничто, в никуда говорю,
и встречая розовую, пепельную зарю,
я опять и опять сгораю, горю, горю,
наш закат невозможен, и это значит -

береги себя на тугом, продувном, ледяном ветру
как свечу, закрывая кистями рук,
и ни память, ни радость, ни боль не умрут,
потому что просто нельзя иначе.

ящерка

сон – это юркая ящерка
с зашитым нитками ртом.
смотрит моими глазами,
серая, как бетон,
расцвеченная под радугу
вспышками, золотым
светом, живая, тёплая,
зыбкая, словно дым.

схватишь её – останется
тающий хвост в руке,
танец теней на сетчатке,
слово на языке,
и ободки янтарные
немигающих глаз,
вздох, пустота, падение,
wizardry in the glass.

снишься ли ты, как бабочка,
снюсь ли тебе – я,
нас не разрезать скальпелем,
не разделить, не изъять,
пока не раздастся гонгом
к окончанью игры
шуршание у порога
старшей твоей сестры.

лимб

утренний душ просто необходим,
в утреннем свете беспомощнее черты;
от рецидивов рецепт, пожалуй, один -
прятать подальше лезвие. а бинты

наоборот, всегда иметь под рукой,
не отключать телефон, но не звонить
по пустякам, только когда покой
слишком заманчив. пройден давно зенит,

время убавило резкость, прибавив тень,
на кинескопе чёрно-белая рябь,
утром порою становишься пустотел,
выпотрошен и выжат. видеоряд,

что для тебя показывает господь -
слишком привычен, конечен, неумолим;
и - сквозь намалёванный грубо восход -
серый и беспредельный, виднеется лимб.

* * *


десятое явилось чёрным днём.
его в календаре перевернём,
не вытравить, не выжечь ни огнём,

ни кислотой из памяти его.
провинция справляет рождество,
самоубийство бога ничего

не предвещает. временно. пока.
глаза полны колючего песка,
удержит ли перо моя рука -

не знаю, да и не к чему гадать.
идут, идут никчёмные года,
не удаётся связно передать,

что чувствуешь и жив чем до сих пор.
кровавый пот, божественный ихор,
каспар и бальтазар и мельхиор -

не избежать и вспять не повернуть,
в вине не растворить свою вину,
не прекратить незримую войну

до самого нелепого конца;
сгореть ли, или тускло домерцать
в столовом серебре, но без венца?

* * *

...смотрит так грустно, беспомощно, поговори
с ней или уйди, не растравливай, отпусти,
прямо сегодня, сейчас, на один, два, три,
или по крайней мере счётом до десяти

обозначая финальный, без шуток, рубеж
(впрочем, кто шутит, глядя на рубикон),
но отражённый закат так безнадёжно беж
в её глазах, на тонкой коже её висков,

что невозможен ни тот, ни другой вариант,
и остаётся сидеть и просто молчать -
слушая, как наполняет придуманный ад
треском зачем-то затепленная свеча.

паутина

перевёрнутый, жук-скарабей продолжает молиться.
богомол застывает в смиренной и хищной позе.
всё, что связано с памятью - встречи, события, лица -
то и есть мы, не больше. почить ли смиренно в бозе,

превратиться ли в горстку праха - всё суть едино,
ни конца, ни начала, лишь смена ролей и света,
и неясно, кому сплетена в узор паутина
в личных сумерках посреди насекомьего лета.

© Дмитрий Тиманович

Григорий Кружков.

Поэт, переводчик. Родился в 1945 г. Окончил физический факультет Томского университета и аспирантуру по физике высоких энергий. Публиковал стихи и переводы зарубежной поэзии (главным образом, с английского: от Джона Донна до Уильяма Йейтса) с 1971 года. Занимался также детскими стихами (в том числе их переводом). Выпустил том исследований по истории русской поэзии Серебряного века и русско-английских литературных связей. Преподавал в Колумбийском университете. Живет в Москве.

* * *

Все то, что мы выдыхаем в холодный день:
комочки снов, туманные струйки обид,
и те пузыри, которыми дышит земля,

и дым из труб, и пар незастывшей реки,
и облако над лоханью, в которой отмыть
упорно стараются черного кобеля,

и серый дым, и пар нефтяной реки,
и наши вздохи, и утренние зевки,
и все боязливо-беспомощные слова –

уходят вверх – и, пройдя через семь небес
и семь золотых завес – мировых кулис, –
преображаются в звезды и сыплются вниз –

гляди – каким мерцающим кружевом лент,
алмазными искрами крестиков и колец –
как будто ангелов цех потрудился тут!

Так небеса нас учат писать стихи,
так нас посещает вечность, пока снега
летят, не касаясь черной, жадной земли.


* * *

Я буду помнить тебя и в марсианском плену –
В колоннах каналорабочих, в колодцах шахт,
Угрюмо глядя сквозь красную пелену
И смесью горючих подземных газов дыша.

Я буду помнить тебя и в марсианском плену,
Вращая динамо-машину, дающую ток
Какому-то Межгалактическому Гипер-Уму,
Пульсирующему, как огромный хищный цветок.

На грустной земле и в марсианском раю,
Где больше мы не должны ничего никому,
Закрою глаза, уткнусь в ладошку твою –
И этого хватит на всю грядущую тьму.


ЖИЗНЬ ОТКРЫВАЕТСЯ СНОВА

Жизнь открывается снова на тыща пятьсот
девяносто третьем годе. Сэр Уолтер Роли
пишет из Тауэра отчаянное письмо
"От Океана к Цинтии". С воли
доходят слухи, что сэру секир башка,
какие бы он ни примеривал роли - от пастушка
до Леандра, потерявшего берег из виду.
В то же время, но в другом заведении, Томасу Киду
очень и очень не советуют выгораживать своего дружка.
И косясь на железки, испуганный драмодел
закладывает другого, а именно Кристофора
Марло (тоже драмодела), который
не столько сам по себе интересует секретный отдел,
сколько то, что имеет он показать
об атеизме сказанного Уолтера Роли
и его гнусном влиянии на умы.
Той порой Марло прячется от чумы
в доме Томаса Вальсингама (вот именно!) в Кенте.
Что он там сочиняет в последний раз,
неизвестно, но выходит ему приказ
прибыть в Лондон, где ударом кинжала в глаз
он убит. Потужив о двойном агенте
лорда Берли и Феба, друзья дописывают последний акт
"Дидоны" и историю о Леандре.
Чума то уходит, то возвращается, как
придурковатый слуга, и театры
то открываются, то закрываются на неопределенный срок,
и Шекспир, рано утром поскользнувшись на льду,
едва не разбивает голову, которой пока невдомек,
какими словами горбун соблазнит вдову;
но он знает, что такие слова должны найтись,
и он находит их в тот самый миг,
как летящий с Ла-Манша незримый бриз
оживляет, как куклу, уснувший бриг.



НАЗВАЛСЯ ОДИССЕЕМ...
(капитан Немо - Тихону Браге)

Назвался Одиссеем - полезай к Полифему,
назвался Немо - молчи, таиcь и скрывайся,
и даже когда Морфей приведет морфему
к тебе в постель - молчи и не отзывайся.

Назвался капитаном - закидывай невод,
охоться с подводным ружьем в подводном овраге.
И в небе спящем, и в мире - тихо и немо,
лишь Немо ищет забвенья в море, а Тихо - в браге.

Кем назовешься, туда и полезешь,
полезен будешь прелестью перифраза,
когда на валунах зацветает плесень
и истлевают слова в сердцевине вяза.

И если Алиса все еще ждет Улисса,
плывущего из Лисcа и Зурбагана,
пускай сестра моя, корабельная крыса,
напишет ей честно, как нам погано,

(пока - без слов - он показывает на обрубок
языка, барахтающегося в дословесной тине,
и смотрит на шевеление губок
морских, на гибкие язычки актиний).
А ты, мой Браге с бутылью своей подзорной,
двояко выпуклой и вогнутою двояко,
узришь ли меня ты в этой ночи позорной,
личинкой света в дальнем созвездии Рака?

Postscriptum
(исполняется хором звездных феечек):

Кем назовешься, туда и полезешь,
и даже неважно, кто какого карасса;
когда грызешь себе губы, грызешь и грезишь,
и этим кончается плавание Гаттераса.


УОЛЛЕС СТИВЕНС,
или О назначении поэта
на должность вице-президента
страховой компании

Стихи не дают гарантии. Чаттертон,
спотыкаясь, возвращается к себе на чердак,
пишет записку и глотает гадость. Эдгар
кое-как выколачивает четвертак за строку.
Он уже отразил про Ворону и Сыр,
на очереди Журавль, и Синица в уме.
Пушкин записывает в столбик на черновике
долги, как зашифрованные стихи.
С каждым месяцем эта поэма растет.
Один едет торговать в Африку, другой
покупает по случаю в Ростове пальто.
Вот такая компания. Назовите ее
компанией страхования жизни - почему бы и нет?
Судья спрашивает: Кто вас назначил?
Поэт скромно, но твердо отвечает: Совет директоров.
Компания славная: Гёте, принцесса Бадрульбадур
и г-н Стивенс. Гарантии на случай пожара, войны
и светопреломления. Ничего страшного нет.
Ибо в каждой крупице инея уже навсегда
мыслит глазной хрусталик. Снежная пыль
медленно осыпается с вершины сосны.
Пальма на краю света ждет ответа,
как соловей лета.


* * *

Она умела кричать, как ворона: "Каррр!" -
Вкладывая в это "каррр!" столько обиды на мир,
Что даже зеленый с розовым ежиком шар
Лопался, как будто в нем десять проделали дыр.

Она умела кричать, как ворона: "Каррр!" -
И спозаранку, когда я в объятиях сна
Еще посапывал мирно, будила в самый разгар
Блаженства - мерзкими криками из-за окна.

Может быть, это "каррр!" я больше всего и любил;
На эти губки смешливые - О, вундербар! -
Глядел неотрывно и радовался, как дебил,
Когда они вдруг издавали жуткое "каррр!"

Она взмахивала руками - и слетались полки
Ее товарок черных на черноморский бульвар,
Как в "Принце и нищем", она стаскивал чулки -
И начинался разгул этих черных чар!

И как заведенный злой чернавкою в лес,
Но пощаженный ради молений его,
Каждый миг ожидая гибели или чудес,
Я оглядывался и не понимал ничего...

Грех глядит на меня, позевывая и грозя,
Кара вензель свой острый вычерчивает за ним,
Смерть придет - и не удостоит взглянуть в глаза,
Только вскрикнет голосом твоим хриплым, родным.

БУМЕРАНГ

Вот я и прощаюсь с этим домом,
С кубом воздуха над жестким ложем,
Лампочки внимательным наклоном
И с балконом этим захламленным,
Формою на бумеранг похожим.
Все в руке, как говорится, Божьей.

Знаешь, Бог рисуется мне вроде
Австралийского аборигена:
Голый и нечесаный, он бродит
По своим безлюдным, диким бушам
И швыряет бумеранги-души,
Улетающие вдаль мгновенно.

Та душа, что врежется с размаху
В чью-то душу теплую, живую, –
Обретет себе добычу праха.
Только та, что с целью разминется,
Замкнутую высвистит кривую
И к пославшему ее вернется –

Чтобы вновь оружье запустил он
С громким воплем, с варварским подпрыгом!
Значит, время расставаться с тылом
Рук разжавшихся, с высоким тыном
Полок; я не верю больше книгам.

Только в тот волшебный край и верю,
Где, по донесенью очевидца,
Бродит Бог, не помня о потере,
Клювоносые пасутся звери
И бескрылые шныряют птицы.

* * *

Есть старый анекдот:
о том, как еврей из местечка,
впервые увидев жирафа,
воскликнул: «Не может быть!»

Господи, я тот самый еврей,
а ты — сама невозможность;
ты явился мне, Господи,
и говорил со мной;
и все же, уставившись на тебя,
как приезжий Ицик из далеких Бродчан
на жирафа в зоопарке,
я не верю своим глазам
и бормочу:
— Не может быть, не может быть...

Господи, помоги нам обоим –
Ицику и мне.


НАЧАЛО РОМАНА

В необъятной стране за могучей рекой,
Где шесть месяцев падает снег,
Жил один маслосмазочный и прицепной,
Крупноблочный, пропиточный и тормозной,
Противозамерзающий и выносной,
Сверхурочный один человек.

Жил он с личной своей многожильной женой,
Очень ноской, нервущейся и раздвижной,
Гарантийно-ремонтной и чисто льняной,
Не снимаемой без пассатиж;

И однажды родился у них нарезной,
Безбилетный, сверхплановый и скоростной,
Акустический и полупереносной,
Двухпрограммный печальный малыш.

Над его головой не светила звезда,
Осеняло его только знамя труда,
И шумели отравленные провода,
И шуршала над крышей его лебеда,
И стучал по ушам барабан.

Он учился прилежно – скользить и сквозить,
Коли надо – и мордой об стол тормозить...
Если это начало, позвольте спросить:
Чем же кончится этот роман?

© Григорий Кружков

Про автора ничего не знаю, да и не тянет узнавать, потому что стихи особенными не кажутся. Но вот то, что ниже, очень цепляет фонетикой. По-моему, весьма удачный пример озвучивания видеоряда.

Елена Моревна

мантра

... расправляясь
взовьётся клином
бело светло
заполощется
парусиновое крыло
целовать и ловить его гладь
прилетят с утра
трамонтана мистраль отдор
баргузин бора

или взвоют
завеют
вьюга пурга метель
палех лиц
леденящим блицем
залижут в гжель

чуть помешкай
и унесут
в неземную даль
трамонтана бора греккале
муссон мистраль

но кромешней всего
сирокко

хрустит песок

острой гранью
кистень мигрени
крушит висок

мысли вязнут
слипаясь сладко
в рахат-лукум:

трамонтана
аджедж
хамсин
суховей
самум...

заклинаю
тяну как мантру
но - тишь
теплынь

да сияет, неколебима,
звезда полынь

день стоит
как вода в кувшине
до ободка

всклень

а жизни и нет в помине
............................
ни ветерка

Кстати, о фонетике. Не знаю, является ли современник достаточно неизвестным, думаю, является.

Татьяна Виноградова

Задумчива, и равнодушна, и светла,
вся – серебро, и сепия, и умбра,
и мглистых глаз твоих
безжалостное утро
грозит испепелить меня дотла.
И в сердце тонкая и страшная игла
поёт. И всё так зыбко, сладко, смутно
в саду из сумрака и перламутра
запретном. Где меня ты не ждала.
Но поздно возражать:
лишь день угаснет,
и ты уступишь тёмной древней страсти –
и станет тихо в небесах и на земле.
И в лабиринтах бесконечной ночи
ты сделаешь со мною, что захочешь,
и я исчезну без следа в янтарной мгле.

упс! Альтазир, стихотворение-то милое, но - почему кстати? Т.е. именно звукописи я в нем и не нашла, все нормально, но примечательного, вроде, ничего... Или я не слышу? А что слышится вам?

Например, первая строчка и вторая симметричны в отношении гласных. Сначала ууе, потом ееу. Во второй строчке есть внутреннее созвучие "сеибр": серебро - сепия и умбра. А, например, перламутр не только рифмуется с утром, но и замыкает череду симметрий ум-му: умбра-смутно-сумрака-перламутра.
Нет?

Да )) Я просто не поняла, что именно вы подразумеваете. Я отношусь к этому немного иначе: приведенное вами стихотворение кажется мне примером того, как должно быть, т.е. ну - стихи же, а не разнарядка разгрузочно-погрузочных работ, значит, автор заботится о благозвучности и усилении смысловых связей на фонемном уровне. Я, если честно, считаю это некоторой нормой (конечно,с оговорками, но они здесь некстати). Сама-то я о звуке заговорила потому, что в том стишке, который выкладывала, вижу кое-что сверх нормы: звуки повторяют сюжет. Там либо звукоподражание ("бело светло заполощется парусиновое крыло" - воспроизводит хлопанье ткани на ветру), либо звуковые ассоциации ("кистень мигрени крушит висок" - не только хруст расколотой кости, но и довольно точное воссоздание того, какими кажутся звуки во время сильной мигрени). Мне понравилось, потому что звукоподражанием занимаются не так уж часто

Екатерина Перченкова.

Родилась в Жуковском (Московская область) в 1982 году. Начала писать в 1994 - песни, стихи, рассказы. Публиковалась в сборниках серии "Фрам". Лауреат фестивалей АП "Тарасовка-95", "Апрель-99" и других. Живет и работает в Жуковском.

королева

это не ночь, хорошая, просто в глазах темно.
это не кровь, хорошая, кто-то разлил вино,
заболи у собачки, у кошки, у моей девочки не боли,
это всего лишь уколотый пальчик,
господи, кто теперь у тебя внутри?
только не бойся, отдай мне веретено.
только ни слова не говори.

это такая ночь, продралась сквозь шиповник, дрожит и плачет,
только не бойся, девочка, ручки под одеяло спрячь,
маленькие, хорошие, две умещались в моей одной,
как меня жжет этой нежностью, девочка, как я давлюсь виной,
как я боюсь закричать, господи, как мне быть,
маленькая моя, как теперь мне тебя любить,
выпавшую из младенчества - сиротской моей любовью?
я бы разбила лед, а не будет тепла и крови,
будет больная черная полынья.
кто ты теперь, маленькая моя?

лучше лежи, я тебя обниму, согрею,
я принесу тебе дикую розу и певчую канарейку,
буду в макушку тебя целовать украдкой,
будет мне больно, будет тепло и сладко.
лучше совсем умри,
только ни слова не говори.

* * *

сегодняшним утром труднее всего шестикласснику мише
по кличке кутузов, что все за окошком врасплох;
он пишет как дышит,
четыре овальные буквы на выдох и вдох,
снег бы скорее, больше не хочется октября.
эта синяя ручка плохая, была хорошая, потерял.

подождать, чтобы лужи стали хрупкие подо льдом,
под ботинок пустой скорлупкой.
миша закроет глаза, ему сразу запахнет домом,
котлетами, кошкой и телефонной трубкой.
а так все носом клевать, ногтем скоблить деревянный глянец,
думать, который час,
прямо по курсу сыплется мел, слева творится снег,
но как только глянешь,
сразу грозное "не вертись",
до перемены совсем немного,
учитель словесник кукольник карабас,
будем учить черную ямку страдательного залога
- все что хочешь возьми в залог.
в прошлые выходные похоронили дедушку, заступом в твердый грунт.
- заступись, если можешь.
здесь очень опасно.
слева заклеено черным пластырем.

* * *

и как будто слово иного рода
выпадало на руки всем спасенным,
и как будто радужный сад подводный
расцветал в зрачках золотым и темным,
растекался сладко, как летний мед,
и казалось, кто-то сейчас войдет:

марлевая, бесплотная, как невеста,
нежная Флоренс, готовая плакать вместе,
пальцами в стук на запястье, губами в губы впилась -
вот теперь и поплачем всласть,

и когда я поймаю сердцем с размаху архангельскую трубу,
что гремит и зовет сыграть в музыкальный ящик,
Флоренс придет и приложит жетон ко лбу -
медный, холодный, вытертый, настоящий,
вставит в трещинку меж бровей,
там, где медь превращается в серебро, -
и получит пропуск во внутреннее метро.

глубже и дальше станции, свет тяжелей свинца,
видишь, по рельсам бродит электричество без лица.
Флоренс, открой глаза, посиди со мной до конца
и не носи мне живой воды -
погляди на мои сады!

дай мне руку, смотри, как зелено, тайно, тихо,
даже смерть обломала зубы о нас двоих;
что, родная, где твое жало?

...а она вся в белом встала прямая, даже щелкнули позвонки,
испугалась, дура, опустевшей своей руки,
подхватила сумочку, взвизгнула, убежала.

* * *

таня собирается на танцы,
прячет в сумку ножик и коньяк.
хрен тебе советское шампанское,
криворучка молодость моя.

дергают затворники затворы,
песню дружбы запевает молодежь.
хрен тебе провинцию у моря,
умирай покуда где живешь.

выросли хорошие, большие,
покупали кофе и табак,
платья шили, жили не тужили,
заводили кошек и собак.

и кивает с облаков спаситель
потемневшей медной головой.
кто бы видел, боже, кто бы видел –
умер б, и не понял, отчего.

* * *

и когда вся осень с размаху легла на крышу,
человек стоит у стены и почти не дышит,
ибо видит смерть, текущую сквозь ресницы
до окна ночного, вычерпанного колодца,
и оттуда обратно в глаза, и потом до сердца,
и еще смеется: этого ли бояться,
разве это хуже всего, и страшней, и горше?
и никогда не смеется больше.

все прислушивается, словно бы ждет кого-то.
не воздастся ему, не воздастся, ибо не верит,
как детсадовский вася в серых колготах
не верит в дядю милиционера,
задыхаясь до судорог, если пройдут за дверью,
простучат по лестнице черными сапогами.
страшен только тот, кто невидим идет за дверью.
не воздастся ему, не воздастся, ибо не верит,
будто воду пьет из колодца и зубы ломит,
не копает землю черную, не хоронит,
и звонок отключил, и телефон не трогал,
говорил до рассвета с нестрашным -
с тем, кто уже пришел.
было почти хорошо.

* * *

океан бесконечен и прочен, куда ни глянь -
заболят глаза, не коснувшись и половины.
дух парит где хочет, но из рук ускользает глина,
вот тогда он плюет на все и берет латунь,
алюминий, цинк, нержавейку - смотри-ка, вышла живая детка;
детка, зачем стоишь? поднимайся в гору!
отче, отстань, ты собрал меня на болтиках и шарнирах,

и добро бы сам: хорошо ремесло у бога -
сочинять говорящих: "дай нам это, отче, и это дай!" -
а тут придумал и отдал неизвестно кому на сборку.
я подозреваю китай.
особенно поздно ночью, когда иду,
развинчиваясь на ходу,

когда вылетают пробки, вода со свистом идет в воронку,
когда ничего не светит - но как горит! -
и не знаешь, за что зацепится шестеренка -
за красное между строк,
за желтое в октябре,
за темное изнутри,
за идущего следом по улице, выстуженной и мертвой, -
у него блестящий новенький нож, он такой счастливый, такой живой!
у меня с собой набор часовых отверток.
как ты думаешь, кто кого?

что же - спешить, задыхаться, дрожать, молиться,
ежеминутно оборачиваясь назад?
если все не так, то дай мне хотя бы ад,
в котором я буду девочкой узкоглазой и желтолицей
в провинции, где мокрое лето и короткие холода.
ночью все спят, а я не могу, я слышу -
это сухая ветка скребет по крыше,
это в остывших трубах бежит вода,
это внутри ракушек растет медленный розовый перламутр.
и каждый звук проникает внутрь
тяжело, хрустально, зелено, страшно, липко,
осторожно, крепко, подхватывает, несет...
и это еще не все.
к четырем годам
меня отдадут учиться играть на скрипке.

* * *

хочешь ли знать, от каких щедрот происходит дорожный свет,
пасмурный, желтый его разлив сочиняют в каком раю?
поезд идет на юг, пассажир убирает в карман билет,
проводница чувствует креозот, как собака горячий след,
остальные спят, или курят в тамбуре, или пьют.

поезд идет на юг и пугает попутных птиц,
у пассажира стучит в висках - жаль, понимаешь, жаль,
весь белый свет уже скомкан и сжат до горючей капельки меж ключиц,
лечь бы на полку, закрыть глаза и не видеть, куда несет.
все, понимаешь, все.

спал бы зубами к стенке, на вкус не пробовал эту блажь,
видишь, как тот, наверху, берет отточенный карандаш,
молча рисует рельсы, и фонари, и дождь,
черную станцию, выгоревший бурьян,
ставит короткий росчерк и говорит тебе: что отдашь?
держишь внутри из последних сил слезы, и смех, и дрожь,
и говоришь ему:
все, что хочешь, любовь моя.

* * *

вот - тонкорукая, белоголовая, губы не тронул смех;
выстроят класс по линейке - стоит выше всех и светлее всех.
камешек круглый во рту, в голове золоченое решето,
в пальцах мешочек с утренним пресным хлебом.
многие шли по следу.
не ночевал никто.

белая, тонкая, крепкая, будто бы ткань на пяльцах,
будто не слышит, как девочки шепчутся там, внизу:
страшно подумать, куда ее увезут.
страшно подумать, куда ее увезут.
завидуют так, что кусают себя за пальцы.

а потом он приходит, и руки его в золе,
и уста его в серебре, он высок и страшен,
будто гордый бог, не ведающий распятья,
говорит: ты увидишь то, что известно бессонным стражам:
как сплетаются корни в подземной мгле,
как сплетаются корни в подземной мгле,
как сплетаются корни в подземной мгле.
остальное неважно.
а еще я куплю тебе красное платье.

где эта девочка, дышит едва, спит непроглядным сном,
где эти руки и платье, где эта улица, этот дом,
косы пшеничного цвета,
мама, живущая только летом,
с осени и до весны плачущая навзрыд.
девочке хорошо. у нее ничего не болит,
ей горячо и легко, как пьяной:
смотрит с крыльца,
как бегут к порогу темноглазые сыновья,
оба в отца.

где эта девочка, эта улица, карусель заветная, где -
не говорит, не плачет, не поминает всуе,
где эта девочка, - как просыпается, так тоскует
о стеклянном стакане,
о серебряной ложке,
о мертвой воде.

* * *

шел себе, шел, никого не трогал, - и тут, как в омут, попал в хоровод.
без толку дергаться: влип, как в мед, в растрепанный звукоряд.
взяли за правую жарко и цепко, за левую - слабой и влажной рукой,
пахли несладким вином, золотым сентябрем, спросили: кто ты такой?
я не сказал им.
они не ведают, что творят.
горят - и не ведают, что горят.
яркие, темные, страшные, мутные, как в бреду,
идут - и не чувствуют, что идут.
а я не пойду.

что мне до их тревожных, надтреснутых, ломающихся голосов,
что мне до их раскрашенных лиц, до их безумного танца,
толку мне - знать, чья в руке моей мерзнет рука...
утром они превратятся
в продавцов фиалок, аптекарей и кузнецов,
преподавателей латинского языка,
семинаристов и благородных девиц,

только я останусь как был -
за то, что посмел смеяться,
покуда они текли сквозь меня водой,
венецианской густой водой,
смолистой кровью агавы, карминным глянцем.

гляди же, как я останусь, как буду жить -
с улыбкой, которую страшно и трудно смыть,
счастливый, как идиот,
с улыбкой, которую не берет
вода - морская, святая, чистая,
черная, родниковая, прочая,
вот моя ночь -
шла чернО и длинно,
легко и страшно -
уплыла из рук, уколола, спряталась под ребром:
целовать то кленовый лист,
то губы гипсовой магдалины,
то теплый край деревянной чаши,
то струнное серебро.

* * *

воздухоплаванье творится, происходит,
свершается, как чудо, на весу.
и кто плывет, тот говорит: свободен!
о, как велик аэродром Господень,
поблекший и оставшийся внизу...

в зеленом, и оранжевом, и синем,
меж легких веток и тяжелых туч -
летит в лесу осеннем паутина.
и снег летит. и даже прах - летуч.

и все - летит, летит. никто не плачет,
причаливая к облачной мели.
я тоже буду божий одуванчик,
который оторвется от земли.

гляди: придавлен дождевою ртутью -
но из земли корнями тянет вдох,
чтоб обернуться изначальной сутью:
дыханием, летящим над водой.

* * *

это будет недобрая сказка, но лучше правды, чего ты морщишься.
правда пахнет парадной после ухода уборщицы.
это будет сказка, она никогда не кончится, я не хочу обратно –

туда, где на кухнях пляшет и прячется синий газ,
туда, где в любые будни по мокрым шоссе на исходе ночи
бегают в белых кроссовках, с собаками, парами, поодиночке,
торопятся на работу, не открывая глаз,
курят, складывают зонты и кутаются в пальто
бывшие ангелы.
ныне – не знаю, кто.
туда, где никто не дышит – затем, что не знает, как.
Боже, сыграй один, я твой лучший зритель!
дай мне последний звонок, подари мне знак, я хочу увидеть,

как вечером со стороны реки в тяжелую стынь двора
выходят зеркальщики, часовщики и кукольных дел мастера;
выходят, встают, и смыкают круг, и движутся посолонь;
как с их беспокойных горячих рук стекает живой огонь…
и жить – покуда несут огни под окнами вдоль мостовых.
никто не видит их – но они бессмертнее всех живых.

чем тебе дышится вечером, как тебе верится,
когда ты чуешь, ладонью прижав висок,
как под кожей крутится страшная божья мельница,
резное латунное колесо;
и тот, изнутри, кто будто бы враг,
шепчет: гляди, ты достоин ада,
все это теперь твое, так тебе и надо…

он прав.
мне надо именно так.

* * *

все будет заново: камень на камень, ветка над веткой;
капля, в которой радуга, зеркало, лето,
дом на окраине, спрятавшийся в тумане,
грязь под ногами, скользкий каштан в кармане,
темные и тяжелые облачные острова,
серый и синий, желтый и голубой,
мокрая соль на раны.

утром прочел у чужого, как пахнет умирающая листва -
будто бы в дверь позвонили,
открыл и получил телеграмму -
короткое:
"я с тобой".

* * *

когда вокруг то меркнет, то горит,
то заперто внутри, то нет запрета,
находится один, кто говорит:
ты видишь, Отче, мне не надо света!

я сам ношу внутри горячий свет,
живую жизнь, неистовую волю,
гляди, я тоже знаю ход планет,
и если Ты забудешь - я напомню.
и было Слово - и оно во мне;
весь мир во мне - Господь, мне слишком мало!
прошу тебя, оставь еще одну,
вот эту, с беспокойными глазами,
растерянную, робкую, смешную,
вот эту, под зеленым покрывалом,
любой: печальной, плачущей, седой...
и я иду, как будто под водой,
и отвожу рукой глухие ветви,
холодные подводные цветы,
и заперто внутри - и нет запрета -
есть глубина, прозрачная до звона -
нет, высота! - и этой высоты
не стоили все церкви Авиньона.

позволь до самой смерти, Боже мой,
носить клеймо незримого огня.
я буду жить, теперь меня хранят
над головой сомкнувшиеся воды.

...в год тысяча трехсот двадцать седьмой,
в апреле, в первый час шестого дня,
вошел я в лабиринт, где нет исхода.

* * *

смотришь и думаешь: боже мой, боже мой, что ж они, в самом деле,
как они смотрят, и дышат, и топчут земную твердь!
их карамельная пастораль, не доходяшая до постели, -
невыносимая пошлость; и пошлость крепка, как смерть.

вот они держатся за руки, свесили ноги с обрыва,
не разберешь, кто смеется, кто плачет, чьи губы и чье лицо,
а под обрывом ни бездны, ни пропасти - старая высохшая крапива,
серая лебеда, лопухи, голубой туман, голубиный сон.

сплавятся в поцелуе и не увидят, как позади пылает,
рушится и скрежещет; они застынут, не разнимая рук.
пусть улыбаются, смотрят друг другу в глаза и безнадежно знают,
что воздух отравлен, и завтра они умрут.
завтра придет как обычно, они его встретят врозь,
в разных палатах в окраинном госпитале на чисто вымытом этаже,
чуть живыми руками хватая чужие руки, сухими губами воздух, светясь насквозь.
пошлость умрет чуть раньше. это будет хороший сюжет.

смотришь и думаешь: мы-то иначе, мы-то большие, у нас всерьез,
мы умираем каждую ночь, остальное ложь;
мы - идеальный кадр: не поймешь, кто к кому прирос -
кто в кого врос бесконечно и прочно - без кожи не оторвешь.
мы - идеальный сюжет, мы ждем, что кто-нибудь скажет: свет,
мотор; мы выходим набело с первого дубля, и потому у нас
никакой карамели нет; ничего, кроме кофе и сигарет,
черного с белым, отточенных жестов, многозначительных темных глаз.

мы не выносим пошлости, вечно серьезны и в меру жестоки,
пусть черти в аду завидуют, как мы умеем друг друга мучить.
а господь окунает в красную краску кисть и ведет по небу с востока,
будто предупреждает.
на всякий случай.

© Екатерина Перченкова

Евгений Каминский.

* * *
Душа под градусом изныла
доить унылую строку,
пока июль идет на мыло
и млеет в собственном соку.

Пока, счастливо прижимаясь
к юнцу прыщавому, с трудом
идет грядущей жизни завязь
на консультацию в роддом.

А ты с утра, как «Ванька мокрый»,
свой юный выплакавший цвет,
готов измазать мрачной охрой
все здесь вокруг, мол, жизни нет.

Тебе-то жизни нет?! Тебе-то,
что добывал такой глагол,
за коим умники с Тибета
могли бы броситься в Тобол…

Жизнь не длинней, чем переправа
и пересыльной мглы барак.
Лишь умирая, жил ты, право,
по-человечьему, дурак.

Лишь что-то отрывая с кровью
от сердца гордого, ты мог
толпы мычащей поголовью
сказать о главном, видит Бог.

Душа, плачь скрипкой Страдивари,
виной мучительно давись.
Не умалясь до жалкой твари,
не вымолишь у неба высь.

Тот, кто изрек: «Mementomori…» —
не ямб учтет и не хорей,
а сколько правды было в море
прозрачной горечи твоей.

* * *

Марат по крови, Кромвель, Ганнибал —
не слишком ли? Я недоумевал:
мол, три в одном несчастном — не по ГОСТу!
И, помню, выл: “Мне идол — не по росту!”,
когда кузнец мне выправку ковал.

Я выл, а он с ухмылкою внимал
и выю мою молотом сминал,
готовя так вместилище для духа.
И, форму заполняя сутью, в ухо
мне жгучий лил “Интернационал”.

И скоро я запел свое “Даешь!”
(в горячке не такое запоешь!),
познав, что значит быть превыше жизни,
пульс ощутив и крови вкус в вождизме
над красным морем Павликов, Алеш…

Когда б я был фальшивка и обман
(тут с Крупской и не спорила Арманд!),
то шли б они ко мне по бездорожью
закласть отца родного у подножья,
влюбленные в трубу и барабан?!

От чувств вставали б дыбом их власа,
когда б я был калиф на полчаса?!
И если посмотреть на вещи трезво,
я и железный крепче, чем железо,
и круче, чем над вами небеса.

А к чьим ногам горнистов этих рать
ведет врага, чтоб чуб ему надрать?
Такие беззаветные задиры!
Нет, это — не с картошек рвать мундиры —
кого-то там за что-то там карать!

Птенцы совсем, почти что муравьи…
Но их тела цыплячьи разорви,
и — там, где сердце ныть должно украдкой, —
там я стою, омытый кровью сладкой
(в том смысле, что мой зов у них — в крови).

Вот так: по форме — вылитый двойник,
по сути же — воды живой родник.
Да, неживой, но ведь нужнее хлеба…
Какой курган любви уперся в небо!
И кто, как не народ, его воздвиг?!


Сталь обогнув, насквозь проткнув бетон,
с трудом пройдя скрипящих тварей толпы,
древесный корень день и ночь, как помпа,
качает влагу… Сна не знает он.

Там, от небытия на волосок,
где спит песок и неподвижна глина,
в кромешной тьме, где ночь и день – едины,
живет он. И оттуда тянет сок.

Не понимая, что такое свет,
ослепшему подобен рудокопу,
он знает только черную работу
и вечность, ибо времени там нет.

Раздвинув камни, в глубь своей тюрьмы
уходит он все дальше, твердо зная,
что наверху кипит листва сквозная,
пожизненной не знающая тьмы.

Зелень хлынула разом всемирным потопом ветвей.
Вдоль тенистых аллей тополиная буря оваций.
И елеем весна льет на землю, и как-то светлей
на Смоленском у Ксении в келье посмертной спасаться.

Слезы горло сдавили! Кладбищенский лес в соловьях,
как с германской вернувшийся маменькин сын - весь в медалях.
С возвращением, братья! Легко ль в поднебесных краях?
С возвращением, сестры! Светло ль в голубеющих далях?

Как поправшие смерть мертвецы - тополя, тополя...
В день последний по Слову я тоже восстану из праха?
Перед ужасом смерти жизнь глуше и ниже ноля,
сердце тверже гранита... и все же тревожно, как птаха.

Сохрани и помилуй, и пусть будет воля Твоя!
Чтобы с губ не слетело иного глагола отныне,
чтоб от паха до горла внезапная трель соловья
зачеркнула как бритвой холодное тело гордыни.

От меня не убудет. Я сгинуть готов. Где-нибудь
с безымянной травой наравне мне не больно пылиться,
лишь бы влажно ладонь Твоя, Боже, в открытую грудь
вместо камня вложила мне всеми забытую птицу.

* * *

Слову, как битве, себя без остатка отдав,
выйду в тираж с покаянной улыбкой придурка.
Смотрит квартал, как пускающий кровь волкодав.
Ветер свистит, словно шапку срывающий урка.

Страшно? Нисколько. Привычный почти антураж...
Средь вавилонских повсюду натыканных башен
страшен народ, равнодушно идущий в тираж.
Вот уж воистину взором мутнеющим страшен.

Век этот страшен. Ушанку надвинув до глаз,
так и пойду мимо Пскова, Тамбова, Таити...
Дщи Вавилонская, радуйся! - выйду от вас
и отряхну со ступней своих прах ваш. Возьмите!

Тверже гранита с шершавыми гранями стих.
Тянет к земле неподъемная тяжесть глагола...
Дщи Вавилона, о камень младенцев твоих
я разбивал, словно волны о мужество мола.


Любовницей жаркой в метели была я вам. Мыслью пьяня,
мой череп, восстаньте с постели и снова войдите в меня.
О, темени влажная похоть! О, пауза лобной кости!
Как вечность могли вы прохлопать?!Как честь вы могли не спасти?!

Я помню сверканье неонов, ликующий Брянск и Тамбов,
я помню глаза миллионов вам жизнь отдававших рабов.
И крик, и возню по перронам, и вашего лика овал,
с трибуны сиявший колоннам идущих эпохе в отвал.

Все в прошлом. Что в памяти рыться? Уйдем напоследок пешком
на Красную площадь, мой рыцарь,под этим бенгальским снежком.
Там снова ликует ползуче продажная гидра толпы...
Мой рыцарь, мой цезарь, мой дуче, стряхнем ее прах со стопы!

Что нам до страстей ее ныне?! До лжи ее праздников?! Ведь
вам скоро желтеть в формалине, а мне - в нафталине скорбеть.
Я знаю, что пьяный прозектор, по части жмура - Пирогов
запустит в вас пальцы, мой Гектор, и вытащит кручи мозгов -

из этого времени, будто эпоху великую ту,
так просто, как нетто из брутто, оставив внутри пустоту.
И, пьяно дымя сигаретой и даже не вникнув в нутро,
он наше великое это спихнет преспокойно в ведро.


Если только горячее то, что в полночном бреду
по слогам в беспорядке взималось с орбиты надмирной,
зачеркнуть, как химеру, к примеру, имея в виду
запредельную точность служенья палаты Пробирной,

то куда поместить меня — дудку пастушью, дупло,
отдававшее глубь свою всякой нелепой записке,
всякой павшей звезде до рассвета ссужавшей тепло?
Что ж мне делать такому? Уйти в небеса по-английски?

Если вера — нелепость, то лепет хотя бы не трожь!
Вдохновенный слепец, слов искавший в словах, а не Слово, —
вот и весь человек, тот, что (прав Псалмопевец!) есть ложь…
Но уж если всю правду сказать — не зерно, а полова.

Если вымарать все, что от Неба, то — боже ты мой! —
жизнь такая подделка, что, знаешь, не страшно, ей-богу,
даже шахты какой-нибудь братской, безвестной, немой,
где давись себе тьмой да землей становись понемногу.

© Е. Каминский

Пётр Боровиков.

Родился в 1968 году. Уроженец Смоленска. Окончил исторический факультет Смоленского педагогического университета. Писал стихи. Единственная книга «Flatus vocis» – «Колебания голоса» (лат.) издана в 2001 году в Смоленске. Умер 28 июля 2007 года. Ему было 37 лет.

СТРОФЫ У ОКНА

Осмысленную речь здесь понимают единицы.
Х.Макдиамирд

I.

Литература, в сущности, есть пьянство,
от одиночества и внутренних истерик.
Нас окружают замкнутость пространства
и шелуха искусственных мистерий,
венозный мрамор, золото и глина,
сады, фонтаны, битые скульптуры,
и продолжая перечень сей длинный,
я обнажаю скарб литературы.
Влезая в бочку Диогена, мифом
становишься ты сам. Но понапрасну
тащить слова к подножию Парнаса
и сверху выглядеть измученным Сизифом.

II.

Сидя в академической берлоге,
смотря в окно на голубей пузатых,
душа стремится в райские чертоги
от мишуры эпитетов предвзятых,
стремится сбросить кавардак прогресса
(который держится на глиняных глаголах)
и шелестящий зуд бульварной прессы
с сенсациями старых протоколов.
В бумажном царстве осень, кляуз лужи.
Рачителей стихов грызня и давка.
Им равнодушно черкают поправки
сермяжных строк критические мужи.

III.

Все чепуха. Сплошное верхоглядство.
Скольжение в пределах алфавита.
Поэзию там превращают в б--дство
с гримасой простодушной неофитов.
И, как портной в глухой ночи, кроящий
стежком стишка, сшивая слог небрежный,
безвестный "плет" на "рощи, кущи, чащи",
как марлю рвет порфиру лиры нежной.
Чудовищно, какие звуки, право,
шипящие - змеиные укусы.
Тут даже дело, впрочем, не во нравах,
а, вероятно, в выборе и вкусе.

IV.

А выбор прост: просторы дразнят челядь.
И я не вижу ничего плохого
в том, что, читая в юности "Что делать?",
я крепко спал, как миссис Лопухова.
Мне снилось разное под шелесты акаций:
то лес, то луг, то грязь взрыхленной пашни,
уступы лестниц Вавилонской башни,
в развалинах библейских декораций.
Но что касается абстракций сновидений,
"пейзаж с луной", багровый бор, зловещий.
В рассветной лихорадке озарений
они порой имеют смысл вещий.

V.

"Нетрезвый вечер. Разговор о Джойсе.
О музыке, о вечном неизбежном.
Блондинка, промелькнувшая в ролс-ройсе,
и старый театр в обмороке снежном".
И сны, как зимы, мечутся по кругу
слепых ночей. И лай собак в мотеле.
И снова утро, снова сон не в руку.
И, в полутьме присев на край постели,
чего-то ждешь. Когда же снег покроет
неровность крыш и стен кривых оплошность.
Так и живешь, оправдывая пошлость,
светящихся в поземке новостроек.

VI.

Нас поглотил размах архитектуры -
контраст, нюанс. С каким-то странным чувством
мы потеряли слух к литературе,
сроднившись с безголосием в искусстве.
Кто пишет охрой, маслом, акварелью,
простым карандашом, гуашью, тушью.
Но даже в небе, созданном пастелью,
есть ощущенье приступа удушья.
Нельзя достигнуть в красках безъязыких
торжественности пейзажных звуков,
как вдруг возможно от чернильных букв
расслышать речь, в каракулях безликих.

VII.

Певцы не боги, звуками благими
срывая голоса на верхней ноте,
укрывшись переплетами тугими,
уходят в тень храпящих библиотек.
Заката красный маятник лениво
раскачивает вздутые фигуры
гигантских туч. И ночь неторопливо
рядит печалью скарб литературы.
Кружит метель. Не слышен звон бокалов,
и вереница душ летит на запад,
и в воздухе кромешно пьяный запах
еловых веток спирта и тюльпанов.

VIII.

Я проживу, лелея эту местность
с сапожным грохотом и выщербленным Спасом,
и на заре опохмелившись квасом,
я буду славить русскую словесность.
Хвала чернилам и дороговизне
прекрасных слов. Скрипи настырный стержень,
но жаль, что я насилию подвержен
со стороны бездарной прозы жизни.
И с каждым вдохом становясь свободней,
встряхнувши прах обманчивых идиллий,
как Алигьери, в сумрак преисподней
я сделал шаг, но где же ты, Вергилий?


БЕЗ НАЗВАНИЯ

Блаженный сумрак в лунных ризах
скрывает улиц злых изъяны,
и робким ветром на карнизах
играет фуги Себастьяна.
В разбитом зеркале не чает
души недобрая примета.
Дождями август предвещает
кончину северного лета.

Пион лысеющий, сутулясь,
кивает мокрым эполетом,
и фонари горят вдоль улиц
трагично - вызубренным светом.
За черной тюлью полночь прячет:
твои глаза, прическу, руки
и девочку, что тихо плачет
с лицом уродливым старухи.

Сквозняк. Оплывшие колонны
свечей коптят сырые стены,
мерцают в воздухе холодном
харит волнующие тени.
Не беспокоя город сонный
в ночном божественном концерте,
они приходят в царство комнат,
уснувших в каменном бессмертье,

приходят в дом, где скатерть в крошках,
с геранью бледной подоконник,
где спит старик с облезлой кошкой,
той странной девочки поклонник.
И звонко песня расставанья
слетит со струн кифары Феба,
в которой вечное скитанье
нам суждено в пустыне неба.

Там, в вышине за серой сажей
осенних туч однообразных,
пожалуй, после смерти нашей
с тобой мы свидимся не сразу,
плывя в лазурь все дальше, дальше,
от облаков на снег похожих,
я буду там немного раньше,
чем ты, чем тот в окне прохожий,

там за окном, средь улиц старых,
где лето кончилось внезапно,
мне роза губ твоих усталых
шептало долгое "д о з а в т р а".
Шуршанье листьев превратилось
в какой-то бред немногословный,
и сердце вдруг остановилось
в час ночи ровно...


FLATUS VOCIS
(Колебание голоса)

Прячется солнце в рыжие чащи,
не настоящим
кажется день.
Мысли о смерти осенью чаще
с листьями тащут
мокрую тень.
В сумрак коричневый дальше и выше
пагодной нишей,
в елей собор
разноголосьем льется на крыши
в заросли вишен
ангелов хор.
Розовый штрифель в воздухе тощем
ветер полощет,
на волосок
жизнь задержалась, может быть, проще
в вымокшей роще
пулю в висок.
Добрая нимфа в белом наряде.
Свадьбы в Элладе.
Милый Эрос!
Разве, погибнуть не сладко ли ради
локона, пряди
светлых волос?
Разве, страдание - признак бессилья? -
в сломанных крыльях
нет красоты.
Разве любовь в нас слабее насилья? -
грустно спросил я
у пустоты.
Ржавые листья, серая морось.
Времени скорость.
Отблеск зари.
Только норд-вестью щемящею в голость
местности голос
плачет внутри.
Что ж, расставаться надо без злости,
там на погосте
вправе ветра
шапки срывать, раздавая по горсти.
Если мы гости,
значит, пора,
в ночь уходить, наглотавшись лекарства
годы-коварство.
Где ты, обрыв? -
крикнем без боли, шагнувши в пространство
вечного царства,
дверь приоткрыв.
Прикосновение губ или клавиш.
Что ты прославишь
в красных гробах?
Осень на золото не переплавишь,
но выбираешь:
свет или прах.



ОТКРЫТКА ИЗ ВЕЙМАРА

С нервозною лирой больной сезон,
дряхлеющий парк кроя,
на бурые стайки слепых ворон
с перхотью ноября
слетает с окрестных садов и крыш.
В мансардах не пыль, но пух.
И кажется, Ференц, поди услышь,
туда, где бессилен слух.
Смеркается. Веймар не даст взаймы:
ни дней, ни часов, ни лиц.
Великое герцогство ждет зимы,
покорно склонившись ниц:
пред строгим фасадом цветных домов,
пред бездной глухих небес,
пред готикой черной своих холмов,
хранящих тюрингский лес.
Пернатый смотритель пустых церквей
стирает крылом витраж.
И взгляд заставляет запомнить сей
фахверковый пейзаж.
Здесь птицы не гости, слетаясь вкруг,
продрав черепиц рядно,
у ратуши местной из женских рук,
воркуя, клюют зерно.
В коротком видении прошлый век,
коричневой дранки сплошь.
Здесь падали розы на мокрый снег
к ногам молодой Ла Рош.
Да, Веймар печален, хотя и груб,
во взоре великих двух.
Запах горчицы из рыжих труб -
это немецкий дух.
Кто знает, быть может, и верно то,
что варвары дети зим?
(Снежинки стрясая рукой с пальто.)
Я не причастен к ним.
По рекам булыжным оконный свет
плывет, прогоняя страх,
и ветер прохожим шуршит вослед:
"Gut nacht meine menschen. Gut nacht".

P.S. Ночами болит в спине.
Карман, как всегда, пустой.
В Москву, вероятно, вернусь к весне.
Нежно целую. Твой.................


ЕВГЕНИЮ

Пришли волненья. Кажется, зима
идет к концу, и снег лежит халвою,
вдоль тротуаров. Серые дома
вдруг выплеснулись розовой волною
на черные квадраты площадей
с медузами расколотых ледышек,
и потеплевший ветер хрипло дышит
в больные лица суетных людей.

В такую пору - время сожалеть,
и при свечах, глотая красный вермут,
февральских дней расплавленную медь
притягивать к бунтующему нерву.
Закрыть глаза. Попробовать уснуть,
вдаваясь телом в горизонт кровати,
невольно слушать сквозь больную грудь
сердечный стук в кровавом циферблате.

Еще раз попытаться на свету
перечитать страницы о разлуке
влюбленных пар и, поднося ко рту,
согреть дыханьем мерзнущие руки.
Так время оставляет позади
обрывки снов и зимнюю усталость,
и яркий свет исчезнувшей звезды,
и зеркала, не знающие старость.

Из дивных грез, в туманах снеговых
уже любовь с тобой не ищет встречи,
как говорится, нет уже иных,
да и других, кто некогда далече
отсюда стал. Пророчествуешь впрок
сам для себя в безухую окрестность:
что март грядет, что ты не одинок,
что мертвецы любимые воскреснут.

Глаза, слезясь на ощупь, наугад
скользят в пространстве густо заселенном
по лицам в окнах, ребрам колоннад,
по бронзе львов, по дебрям незеленым
подрезанных столетних тополей,
не утомляясь холодом и далью.
Но не находят в сумраке аллей
знакомый профиль с лондонскою шалью.


ИЗ РИГИ В ПИТЕР
(Элегия)

Я аккуратно отрываю
календаря листок бумажный.
Я дни считать не успеваю,
но это, собственно, не важно.
Забвенье нам приносит часто
неописуемую радость.
Все, кроме слов Екклезиаста,
аналитическая гадость.

Как безрассудно и нелепо
мы расстаемся с нашим прошлым.
И города холодный слепок
мне кажется безумно пошлым
в слиянии кирпичных линий
кривых домов и труб фабричных.
Как выщипанный хвост павлиний,
ноябрь на улицах столичных.

Глотая горечь никотина,
вина бутылку откупорив,
припоминается картина:
свет маяка в зеленом море,
янтарь в прибое отмывая,
кричали рыжие мальчишки.
И слушал я, не понимая
их сказочный язык латышский.

Тебе в Курляндии сосновой
приснятся розовые горы.
Друг друга нам не встретить снова
в толпе у Домского Собора.
И старика не встретить с тростью,
неторопливо, по привычке,
идущего под вечер в гости
к голубоглазой католичке.

Жаль, далеко отсюда Рига.
Я вспоминаю в наважденьи,
как ты сирень с пластинкой Грига
мне подарила в день рожденья.
Мечтали мы с тобой полмира
исколесить и после странствий
вернуться к Северной Пальмире,
замкнувшись в узеньком пространстве.

В одной из комнат в коммуналке,
где пахнет миртом и халвою,
на Мойке или на Фонтанке
мы рядом жили бы с Невою.
И утром пасмурным осенним
Я бы тебе готовил кофе.
А в летний зной по воскресеньям,
гуляя в старом Петергофе,
я бы смотрел в Английском парке,
листая прошлых лет страницы,
как ты идешь аллеей жаркой
походкою императрицы.
И в город возвратясь обратно,
где сам собою занят каждый,
мы бы сорвали аккуратно
календаря листок бумажный.


* * *

Посмотри, какие тучи,
словно черные мустанги.
В голубой небесной круче
вытанцовывают танго.
Их копыт тяжелых грохот
разжигает синь кострами,
пронося звенящий цокот
над церковными крестами.

Злое ржанье, запах серы,
грив сверкающих волокна,
под оркестр Люцифера
выбивают с ветром стекла.
Страх и ужас! Плач и скрежет!
Туч гнедых шальные взоры
шаровым раскатом режут
изумруды косогоров.

Это дьявольское танго,
каждый видит, каждый слышит.
Тучи черные мустанги
пот соленый льют на крыши.
Где же глас небесных судий,
чтоб загнать, взбешенных в ясли?
Так давай молиться будем,
чтобы свечи не погасли.

© Пётр Боровиков

Не то чтобы совсем уж современник.

Владимир Соколов. Родился 18 апреля 1928 года в Лихославле. Всю жизнь писал стихи. публиковался, но никогда не был "знаменитым". А жаль. По-моему, прекрасные писал стихи.

Умер он в 1997 году.

* * *

Ты говоришь, что все дела:
Тянуться вверх, идти на дно.
Но ты со мною не пила
Мое печальное вино.

Мне интересен человек,
Не понимающий стихов,
Не понимающий, что снег
Дороже замши и мехов.

И тем, что - жизнью обделен!
Живет, лишь гривной дорожа,
Мне ближе и больнее он,
Чем ты, притвора и ханжа.

Да и пишу я, может быть,
Затем лишь, бог меня прости,
Чтоб эту стенку прошибить,
Чтоб эту душу потрясти.

1975


* * *

Все прозрачно в мире - это свойство
Голубых, больших осенних дней.
Птиц охватывает беспокойство:
Гнезда их становятся видней.

Все открыто пристальному взору -
Дно речное, паутинки нить.
Очень любит осень в эту пору
Отобрать, отсеять, отцедить.

И, следя за дном, за цепью уток -
В час такой, давно ли слеп и глух, -
Я и сам, как это утро, чуток,
Обращенный в зрение и слух.

Я ловлю, раскидываю сети,
Только вовсе мне не до игры.
Я и сам как будто на примете
У большой и пристальной поры.

Я молчу, тревогою объятый:
Эта осень видит всё насквозь.
Мой сосед стоит у ближней хаты,
У него в руке доска и гвоздь.

Тоже смотрит долго, сокровенно
И вздыхает: - Ну, брат, я решил.
Я сегодня валенки надену.
Понимаешь, вовремя подшил.

Он смеется: что, придумал строчку?
Или снова юноша влюблен?
Надевает валенки - и точка.
Думает, что жизнью умудрен.

1956


ХЛЕБ

Сорок второй. Поземка. Стужа.
До города верста.
Теплушка наша чуть похуже
Вагона для скота.

Но лишь в пути узнав, как дорог
Ее худой уют,
Закоченев, приходим в город.
Там, слышно, хлеб дают.

В ларьке, по окна заметенном,
Пимов о доски стук.
- Откуда, хлопцы? - С эшелона. -
И чей-то голос вдруг:

- Ребят вперед пустите, братцы!
Пусть первыми возьмут.
Я слышал, это ленинградцы.
Ишь как мальчонка худ.

А нас брала уже усталость,
Все вымерзло в груди.
И очередь заволновалась:
- Ребята, проходи!..

- Да вы бы сразу попросили.
- А сам-то, чай, ослеп? -
Так было тесно в магазине,
Так был он близко, хлеб.

А продавщица обмахнула
Прилавок: - Ну, так что ж? -
И вот уж в воду обмакнула
Большой и добрый нож.

Угрюмы нары эшелона.
Буханки горячи.
А мы молчали, сжав талоны.
Мы были москвичи.

Был зябок жалкий наш нарядец.
С ларька срывало жесть.
- Нет, - я сказал, - не ленинградец. -
А как хотелось есть.

1957


* * *

Когда смеются за спиной,
Мне кажется, что надо мной.

Когда дурное говорят
О ком-то ясного яснее,
Потупив угнетенно взгляд,
Я чувствую, что покраснею.

А если тяжкий снег идет
И никому в метель не выйти,
Не прогуляться у ворот,
Мне хочется сказать: простите.

Но я хитрец. Я берегу
Сознание того, что рядом
На москворецком берегу
Есть дом ее с крутым фасадом.

Она, не потупляя взгляд,
Когда метель недвижно ляжет,
Придет ко мне и тихо скажет,
Что я ни в чем не виноват.

1957


* * *

Убит. Убит. Подумать! Пушкин...
Не может быть! Все может быть...
«Ах, Яковлев, - писал Матюшкин,
Как мог ты это допустить!
Ах, Яковлев, как ты позволил,
Куда глядел ты! Видит бог,
Как мир наш тесный обездолел.
Ах, Яковлев...» А что он мог?

Что мог балтийский ветер ярый,
О юности поющий снег?
Что мог его учитель старый,
Прекраснодушный человек?
Иль некто, видевший воочью
Жену его в ином кругу,
Когда он сам тишайшей ночью
Смял губы: больше не могу...

1957


* * *

Спасибо, музыка, за то,
Что ты меня не оставляешь,
Что ты лица не закрываешь,
Себя не прячешь ни за что.

Спасибо, музыка, за то,
Что ты единственное чудо,
Что ты душа, а не причуда,
Что для кого-то ты ничто.

Спасибо, музыка, за то,
Чего и умным не подделать,
За то спасибо, что никто
Не знает, что с тобой поделать.

1960


* * *

     Ю. Алешковскому

Вдали от всех парнасов,
От мелочных сует
Со мной опять Некрасов
И Афанасий Фет.

Они со мной ночуют
В моем селе глухом.
Они меня врачуют
Классическим стихом.

Звучат, гоня химеры
Пустого баловства,
Прозрачные размеры,
Обычные слова.

И хорошо мне... В долах
Летит морозный пух.
Высокий лунный холод
Захватывает дух.

1960


* * *

«Можно жить и в придуманном мире», -
Мне сказали. Но правда ли это?
Можно в мире? Как в греческом мифе?
Как в легенде? Как в шутке поэта?
Можно? Это не сложно.
         Ребенку,
На рассвете. На девичьем утре.
Но когда ты вдеваешь гребенку
В настоящие взрослые кудри,
Но когда что-то кануло в шири,
А пороги лишь ветром обиты,
Можно ль плакать в придуманном мире
От придуманной горькой обиды.

Я себе хорошо представляю,
Как по детскому зову преданья,
Как по знаку мечты
       оставляю
Все мирские дела и свиданья
И вступаю в придуманный город,
В сад придуманный, милый до дрожи.

На придуманном озере гогот
Лебедей. Я придумал их тоже.
Я придумал и даль, и округу,
И подругу придумал, и брата,
И врага сочинил я, и друга...

Ты, конечно же, не виновата,
Но заметил я, душу очистив
От земного, приняв неземное,
Тень летит от придуманных листьев
На мое безысходно земное,
Где не может пока что по маю
Цвесть сухумская роза
         в Сибири...
Но не думайте, я понимаю.
Можно жить и в придуманном мире.

1961


МУРАВЕЙ

Извилист путь и долог,
Легко ли муравью
Сквозь тысячу иголок
Тащить одну свою?

А он, упрямец, тащит
Ее тропой рябой
И, видимо, таращит
Глаза перед собой.

И думает, уставший
Под ношею своей,
Как скажет самый старший,
Мудрейший муравей:

«Тащил, собой рискуя,
А вот, поди ж ты, смог.
Хорошую какую
Иголку приволок».

1961


* * *

     ...Птица малая лесная...
       А. Пушкин

Все чернила вышли, вся бумага,
Все карандаши.

На краю бузинного оврага
Стой и не дыши.
Сквозь туман просвечивает зелень,
Клейкая пока.
Где-то здесь, среди ее расселин,
Он наверняка.

Вот! Ни с чем, конечно, не сравнимый
Сколок с пенья льдин.
Первый, пробный, но неоспоримый,
Вот еще один.
Вот опять! Раскатисто и тесно.
Тишь... В листах куста
Происходит перемена места -
Веточка не та.

И покуда тишь не раскололась
Льдиною на льду,
Есть во всем
Извечный жаркий голос:
«Что же ты, я жду?»
Замиранье целого оврага,
Листьев и души.
Все чернила вышли, вся бумага,
Все карандаши.

1966


ВЕНОК

Вот мы с тобой и развенчаны.
Время писать о любви...
Русая девочка, женщина,
Плакали те соловьи.

Пахнет водою на острове
Возле одной из церквей.
Там не признал этой росстани
Юный один соловей.

Слушаю в зарослях, зарослях,
Не позабыв ничего,
Как удивительно в паузах
Воздух поет за него.

Как он ликует божественно
Там, где у розовых верб
Тень твоя, милая женщина,
Нежно идет на ущерб.

Истина не наказуема.
Ты указала межу,
Я ни о чем не скажу ему,
Я ни о чем не скажу.

Видишь, за облак барашковый,
Тая, заплыл наконец
Твой васильковый, ромашковый
Неповторимый венец.

1966


* * *

Облако птичьего свиста
Остановилось в окне.
Все это было когда-то,
Но это было при мне.

Словно огромная Волга -
Вдруг
  у меня,
     у крыльца
Облако птичьего свиста.

Облако птичьего свиста
Не задержалось надолго,
Но подарило птенца.

1967


* * *

Открытая внешняя рама
В большом полукруглом окне,
Как ставня скрипела - упрямо,
Незлобно, в любой тишине.

Тогда-то под ветер надсадный
Простою казалось избой
Пустое подобье мансарды,
Где мы пребывали с тобой.

А что еще было? Деревья
Скрипели, как двери, в лесу.
На них, как гусиные перья,
Качался снежок на весу.

Деревья, овраги, сугробы,
Потемок серебряный дым
Сходились и таяли, чтобы
Не так было скучно двоим.

1967


* * *

Попробуй вытянуться,
стать повыше.
Слезами, дождиком
стучать по крыше.
Руками, ветками, виском,
сиренью
касаться здания
с поблекшей тенью.

Попробуй вырасти
такой большою,
чтоб эти улицы обнять душою,
чтоб эти площади и эти рынки
от малой вымокли
твоей слезинки.

Упав локтями на холмы окраин,
будь над путями,
над любым трамваем,
над тополями,
что боятся вздоха.
И не касайся их,
не делай плохо.

Потом подумай
о такой причуде:
все слезы выплакав,
вернуться в люди.

По горькой сырости,
босой душою.
Попробуй вырасти
такой большою -
и в том оплаканном тобою
мире
жить в той же комнате
и в той квартире.

1967


* * *

Пластинка должна быть хрипящей,
Заигранной... Должен быть сад,
В акациях так шелестящий,
Как лет восемнадцать назад.

Должны быть большие сирени -
Султаны, туманы, дымки.
Со станции из-за деревьев
Должны доноситься гудки.

И чья-то настольная книга
Должна трепетать на земле,
Как будто в предчувствии мига,
Что все это канет во мгле.

1967


* * *

Белые гнёзда снега
Тают под переклик
Птиц, осадивших небо
Пристанционных лип.

Насыпью, там, где тает
Наст под березняком,
С грохотом пролетает
Ветер порожняком.

Там, перед ним - перроны,
Встречные города,
Встречные перегоны,
Встречные поезда.

Солнце по всем Россиям
Фабрик и деревень.
И облака на синем
Белые, как сирень.

1968


СОЛОВЕЙ

Птицы свищут в мокрых перехлестах
Ветра и ветвей.
Где-то там, без памяти о гнездах,
Замер соловей.

Сколько в свистах новостей, посылок,
Радостей лучу!
Только голос вдруг, как после ссылок:
«Я домой хочу».

И дрожмя дрожит листва сырая,
Лепестки бренчат.
Это - он! О гнездах забывая,
Певчие молчат.

Но как только, отпылав, отщелкал,
Замер соловей,
Все опять по гнездам, тихомолкам
Дупел и ветвей.

Лишь трава пятнистая, ночная
Встрепенется, чу!
«Я домой хочу, куда - не знаю,
Я домой хочу».

1970


НОВЫЙ СНЕГ

Не хочу я идти домой.
А хочу быть самим собой.

Вот на ветках висят сосульки,
Будто флейты или свистульки,
Вот на ветках комки, комки...
Будто кто-то играл в снежки.

Будто были, в снежки играли,
Разлюбили и убежали.
И остались снежки висеть
На ветвях, как клубки, как сеть.

Не хочу я идти домой,
А хочу быть самим собой.

Потому что мне
      этот снег,
Словно родственный человек.

Не хочу по телефону аукаться
С тем, что мне почти незнакомо,
Потому что только на улице
Я чувствую себя как дома.

Вот на ветках висят сосульки,
Будто флейты или свистульки.

1970


* * *

Нет школ никаких. Только совесть,
Да кем-то завещанный дар,
Да жизнь, как любимая повесть,
В которой и холод и жар.

Я думаю, припоминая,
Как школила юность мою
Война и краюшка сырая
В любом всероссийском раю.

Учебников мы не сжигали,
Да и не сожжем никогда,
Ведь стекла у нас вышибали
Не мячики в эти года.

Но, знаешь, зеленые даты
Я помню не хуже других.
Черемуха... Май... Аттестаты.
Березы. Нет школ никаких...

1971




* * *

Домой, домой, туда, где дома нет,
Где только ты, незримая почти,
Где тает снег, как тысяча примет,
И на домах, и на твоем пути.

Я знаю то, что ты товарищ мой,
Что для меня ты целый белый свет,
Так знай и ты, что я хочу домой,
Домой, домой, туда, где дома нет.

Здесь столько крыш, и окон, и дверей,
Друзей, подруг на столько зим и лет,
А я хочу к тебе, к тебе скорей -
Домой, домой, туда где дома нет.

Вот улетает желтенький листок
Сквозь южный снег, как бабочка на свет.
Куда? На север? Или на восток?
Домой, домой, туда, где дома нет.

1977


* * *

На остановке автобусной,
В черном осеннем пальто...
Не понимаю я - что бы с ней
Связывало? Да ничто.

Так почему же по городу
Осенью, а не весной
Еду в обратную сторону
Я у нее за спиной.

Так отчего же, - встревоженный
Чувствуя косвенно взгляд,
На остановке непрошеной
Я выхожу наугад.

И в молодой неизвестности,
В лиственный канув обвал,
Долго шатаюсь по местности,
Где никогда не бывал.

1978


РОМАШКА

Московское лето в разгаре.
Отпало цветение лип.
Теперь на любом тротуаре
Их нежных сережек изгиб.

Вот летчик прошел по Ордынке.
Куда и откуда - бог весть...
Вот бабочка, как на тропинке,
Летит на асфальте присесть.

Вот дети флажочками машут,
Как будто мы в мае опять.
И столько на свете ромашек,
Что можно хоть рай загадать.

Недаром вчера на Таганке,
Где пух тополиный парил,
Прекрасной одной гаитянке
Я этот цветок подарил.


* * *

Однажды я назвал себя поэтом.
Случайно как-то вырвалось...
Потом
С большим неудовольствием об этом
Я вспоминал...
Об этом и о том,
Что про октябрь,
Когда в осенней роще
Витают очень желтые листы,
Сказать:
«Люблю, как Пушкин», -
Много проще,
Чем так любить,
Как любишь только ты.
Что ничего не скажешь в оправданье
В те недоступно будущие дни,
Когда найдут старинное изданье
И усмехнутся...
Боже сохрани.


СУМЕРКИ

Кто виноват, шофер иль мы?
Как рассчитали время странно...
К зиме всегда темнеет рано, -
И чтоб нам выехать до тьмы!

Там, неподвижно колеся,
От нас налево и направо,
Такие разные леса.
Такие смешанные травы.

Такие льны - хоть тут же слезть,
Такая даль, какая есть.

А мы в застегнутых пальто
Сквозь ветра влажные удары
Летим и видим только то,
Что нам показывают фары.


* * *

       Валентину Никулину

Я устал от двадцатого века,
От его окровавленных рек.
И не надо мне прав человека,
Я давно уже не человек.

Я давно уже ангел, наверно,
Потому что, печалью томим,
Не прошу, чтоб меня легковерно
От земли, что так выглядит скверно,
Шестикрылый унес серафим.

1988

Стихи Кати Сокруты. Совершенно замечательные.

Комната старых книг. Сколько их здесь скопилось...
Ты входишь неслышно — как всякий незваный гость.
Смотришь вокруг и думаешь: получилось.
У него получилось. Ему это удалось.
Тот-кем-ты-мог-бы-стать вышел. Сейчас вернется.
Он чем-то захвачен, он бросит на стул пальто...
Все это его. Все это его дождется...
Он будет здесь к месту. А ты уходи, Никто.
Никто идет дальше. Находит домик у моря.
Прибой, скоро осень. Звенящие голоса.
Как много намешано: счастья, смятений, горя.
Но у любви, конечно, Ее глаза.
И здесь есть Другой. Опять Другой — ты не стал им.
Он тоже вернется, обнимет своих детей.
Он будет веселым, решительным и усталым.
Они его ждут. А ты уходи, Ничей.
Ничей идет в горы. Ищет в горах покоя.
Пьет воду из рек, наблюдает слова в воде.
Он раньше был лучше. Помнил что-то такое.
Он раньше был где-то, теперь же он стал — Нигде.
Нигде идет к небу. А небо — оно по росту...
Он был приземлен, а стал отчаянно смел.
И не пожалел, о том, Что Могло Бы — просто
Хотел быть Собою. И, кажется, преуспел.
***

God Save the Queen
Если порой не падать, не разбиваться, не идти домой, как будто идёшь ко дну - то никогда не сбудется подниматься, переплавляться, снова ловить волну, учиться другим приёмам, захватам, позам, освоить науку всё время держать лицо, уметь говорить официальной прозой, и вхлёст срезать мелких хамов и наглецов. Смотреть немного вниз, поднимать ресницы для тех, кто этого стоит - не всех подряд. Уметь и казнить, и помиловать, и присниться, дарить, как редкость музейную, - долгий взгляд. Смеяться мало, но искренне и открыто. Ходить красиво, смело, вперёд, легко. Знать: всё, что явно - было когда-то скрыто. Жизнь приближает то, что спрятано далеко.
Держись, Королева. Ровнее дыши, Королева. У тебя ещё званый ужин, послы, приём, пять делегаций, встреча с вице-премьером, бал, совещание - весь сумасшедший дом.
Живи и не бойся. Жизнь прямо, и ближе, и дальше, и тот не сломал тебя - и этот, недавний, не смог. Всё будет в порядке. Всё будет иначе, чем раньше. Храни тебя Бог, Королева. Храни тебя Бог.
***

1 сентября.

По утрам холодает, дрожат бельевые веревки.
Сквозь траву пробивается первая ранняя проседь.
Все, что было не к месту, нелепо, неровно, неловко -
Превращается в осень. Весь мир превращается в осень.
Разлетелись осколки, распутаны сложные связи,
Фонари щеголяют в плащах из дождя и тумана.
Зазеваешься чуть – расточатся небесные врази,
Снимут боль от ожогов ярчайшего самообмана.
Птицы кличут на юг, время ветра, ворон, винограда,
Время кутаться в свитер: еще не охрип, но простужен.
Плод запретный вдруг падает в руки – бери, если надо.
Но ты вдруг понимаешь, что он тебе больше не нужен.
Время пальцы разжать, упуская во тьму сигарету,
Потянуться за новой – да так и застыть изваяньем.
Все что билось, рвалось и шумело – оставлено лету.
Осень будет нас мерить спокойствием, не расстоянием.
Осень будет дождями сдирать капюшон листопада,
Засыпать нас признаньями, сплетнями и новостями.
Ну, а что до надежд - их в избытке в окрестностях Ада.
Они все там оставлены – пейте, черпайте горстями.
Мы – осенние жители, малое гордое племя,
Красим листья, вьем тучи, шьем блестки по краешку ночи.
Невзирая на нас, это будет счастливое время.
А для нас с тобой, может быть, даже счастливее прочих.

* * *
Так гранит покрывается наледью,
и стоят на земле холода, -
этот город, покрывшийся памятью,
я покинуть хочу навсегда.
Будет теплое пиво вокзальное,
будет облако над головой,
будет музыка очень печальная -
я навеки прощаюсь с тобой.
Больше неба, тепла, человечности.
Больше черного горя, поэт.
Ни к чему разговоры о вечности,
а точнее, о том, чего нет.

Это было над Камой крылатою,
сине-черною, именно там,
где беззубую песню бесплатную
пушкинистам кричал Мандельштам.
Уркаган, разбушлатившись, в тамбуре
выбивает окно кулаком
(как Григорьев, гуляющий в таборе)
и на стеклах стоит босиком.
Долго по полу кровь разливается.
Долго капает кровь с кулака.
А в отверстие небо врывается,
и лежат на башке облака.

Я родился - доселе не верится -
в лабиринте фабричных дворов,
в той стране голубиной, что делится
тыщу лет на ментов и воров.
Потому уменьшительных суффиксов
не люблю, и когда постучат
и попросят с улыбкою уксуса,
я исполню желанье ребят.
Отвращенье домашние кофточки,
полки книжные, фото отца
вызывают у тех, кто, на корточки
сев, умеет сидеть до конца.

Свалка памяти: разное, разное.
Как сказал тот, кто умер уже,
безобразное - это прекрасное,
что не может вместиться в душе.
Слишком много всего не вмещается.
На вокзале стоят поезда -
ну, пора. Мальчик с мамой прощается.
Знать, забрили болезного. "Да
ты пиши хоть, сынуль, мы волнуемся".
На прощанье страшнее рассвет,
чем закат. Ну, давай поцелуемся!
Больше черного горя, поэт.

Борис Рыжий, 1997

* * *

БРЕМЯ СОВЕТСКОГО ЧЕЛОВЕКА
висит на кривом заборе
под дождем мокнет
себя не помнит
не ищет ответов
с немым укором к небесным хлябям и тоскливому серому ветру
ПЛЕМЯ СОВЕТСКОГО ЧЕЛОВЕКА
уже за шеломянем еси
прыщеши на вои стрелами
гремлеши о шеломы мечи харалужными
даждь днесь симулякра насущного
ПЛАМЯ СОВЕТСКОГО ЧЕЛОВЕКА
в печенке циррозной
орлом терзаемой
двуглавой падлою
В ШЛЕМЕ СОВЕТСКОГО ЧЕЛОВЕКА
гуляет дрема
напра-налево
без расписания
несется к звездам с эС-эС-эС-эРом во лбу горящим
распознаваемым как Си-Си-Си-Пи
В ТЕМЕ СОВЕТСКОГО ЧЕЛОВЕКА
много неясного недосказанного
советологами
пройдохой Фрейдом
Шахерезадой
Иоанном, вполне откровенным с другими
В ЛЕММЕ СОВЕТСКОГО ЧЕЛОВЕКА
ключ к мирозданью
к воротам рая
билет на поезд идущий мимо огней погасших и мнимых чисел
чужих ошибок
В ХРАМЕ СОВЕТСКОГО ЧЕЛОВЕКА
весна и осень родят друг друга
без промедления и перекуров
роятся стаи псалмом и хоров
и аллилуйя проходит мимо плеч не касаясь
не оставляя в глазах засветки
ЗНАМЯ СОВЕТСКОГО ЧЕЛОВЕКА
простыней с первого брачного ложа
для предъявленья родне спесивой
народам мира
гостям вселенных
и прочим тварям
ВРЕМЯ СОВЕТСКОГО ЧЕЛОВЕКА
вошло и вышло
в спине оставив отверстие с блюдечко
да с голубой каемочкой
да ко дню Христову
никак не меньше
нигде не больше
обзора для
для ретроспективы туда-обратной

© Владимир Тучков

Сергей Гандлевский. Новые стихи.

* * *

Вот римлянка в свои осьмнадцать лет
паркует мотороллер, шлем снимает
и отрясает кудри. Полнолунье.
Местами Тибр серебряный, но пробы
не видно из-за быстрого теченья.
Я был здесь трижды. Хочется ещё.
Хорошего, однако, понемногу.
Пора “бай-бай” в прямом и переносном,
или напротив: время пробудиться.

Piazza de Massimi здесь шлялись с Петей
(смех, а не “пьяцца” — чёрный ход с Навоны),
и мне пришло на ум тогда, что Гоголь
берёзу вспомнил, глядя на колонны,
а не наоборот. Так и запишем.

Вот старичьё в носках и сандалетах
(точь в точь как северные старики)
бормочет в лад фонтану.

А римлянка мотоциклетный шлем
несёт за ремешок, будто бадейку
с водой, скорее мёртвой, чем живой.
И варвар пришлый, ушлый скиф заезжий
так присмирел на склоне праздной жизни,
что прошептать готов чувихе вслед
“Хранят тебя все боги Куна…”


Подражание

“Into my heart an air that kills…”

A. E. Housman

Двор пуст и на расправу скор
и режет без ножа.
Чьё там окно глядит в упор
с седьмого этажа?

Как чье окно? — Твоё окно,
ты обретался здесь
и в эту дверь давным-давно
входил, да вышел весь.


* * *

Когда я был молод, заносчив, смешлив,
раз, в забвенье приличий, я не пошёл
ни на сходку повес с битьём зеркал,
ни к Лаисе на шелест её шелков.

А с утра подался на Рижский вокзал,
взял билет, а скорее всего, не брал,
и примерно за час доехал до… —
вот название станции я забыл.

В жизни я много чего забыл,
но помню тот яркий осенний день —
озноб тополей на сентябрьском ветру,
синее небо и т. п.

В сельпо у перрона я купил
чекушку и на сдачу батон,
спросил, как короче пройти к реке —
и мне указали кратчайший путь.

В ивах петляла Истра-река,
переливалась из света в тень.
И повторялись в реке берега,
как повторяются по сей день.

Хотя миновало сорок лет —
целая вечность коту под хвост, —
а река всё мешает тень и свет;
но и наш пострел оказался не прост.

Я пил без закуски, но не косел,
а отрезвлялся с каждым глотком.
И я встал с земли не таким, как сел,
юным зазнайкой-весельчаком.

Выходит, вода пустячной реки,
сорок лет как утекшая прочь стремглав,
по-прежнему держит меня на плаву,
даже когда я кругом неправ.

Шли и шли облака среди тишины,
и сказал я себе, поливая траву:
“Значит, так” — и заправил рубашку в штаны —
так с тех пор и живу.

© Сергей Гандлевский

Рву травы

За домом - от травы зеленый склон,
Струится между травами ручей,
Травы тень голубая на песке.
Трава...

Любимая, кто скажет мне, где ты?
Не затухает памяти костер.
Один сижу на склоне каждый день,
Срывая травы, в воду их бросаю...

Поблекли травы, уносимые потоком,
Плывут, качаются в его волнах...
(Ручей свои объятья травам раскрывает)

Любимая, кто скажет мне, где ты?
Моей мятущейся душе покоя нет.
Срывая травы, в воду их бросаю -
Гляжу на одинокую травинку
В пустой надежде обрести покой.

Ким Соволь (1903-1935) из сборника "Незабываемое"
(первый раз опубликовал свой перевод в Интернете 14.01.2009)

Светлана Кекова родилась на Сахалине. По образованию филолог (в 2010 году защитила докторскую диссертацию). Автор нескольких поэтических сборников и литературоведческих книг, в том числе посвященных творчеству Николая Заболоцкого и Арсения Тарковского. Стихи Светланы Кековой переводились на многие европейские языки. Лауреат нескольких литературных премий. Живет в Саратове.


* * *

Р.

Смутный сон про Робинзона Крузо
вплыл в меня, как в гавань корабли…
Тень чужого брачного союза
медленно касается земли.

И уже любви запретной зона
тянется по скошенной траве —
клинопись на крыльях махаона,
иероглиф “ци” на рукаве.

Волны, камни в разноцветном гроте,
облачные горы вдалеке,
рыбы в море, ласточки в полёте
говорят на странном языке.

Помнишь, мы читали Гумилёва,
умирали от сердечных ран,
но не знали, что такое Слово,
о котором пишет Иоанн.

И когда в июле сквозь окошко
в дом рвалась июльская гроза,
и когда египетская кошка
щурила китайские глаза,

мы не знали, что созвездий пятна
нам твердят, что смертен человек,
но непоправимо, невозвратно
мы с тобою связаны навек.

Как нам научиться ладить с горем,
делать буcы из застывших слёз,
нам — поэтам, странникам, изгоям,
грустным повелителям стрекоз?

* * *

Нам шьёт зима одежды брачные,
сквозные, белые, непрочные...
Снег завалил дома невзрачные —
кирпичные и крупноблочные.

А улицы гремят трамваями,
гудят машинами заморскими,
и голуби гуляют стаями
с замашками консерваторскими.

Пространство сыто снежным творогом,
а время — сахарною пудрою.
Но чёрный ворон смотрит ворогом,
ища себе подругу мудрую.

Он ей сошьёт фату из инея,
из снега — платье подвенечное
и улетит с ней в небо синее,
в пространство канет бесконечное!


1

Две птицы — Блаженство и Ужас —
летят, опереньем горя.
Купаются голуби в лужах
в последние дни октября.

В печальные дни листопада
душе утешения нет,
но грешникам, жаждущим ада,
дарован особенный свет:

он страждущим листьям осенним
несёт долгожданную весть
о том, что чревата спасеньем
тоска, пережитая здесь,

что станут иконою Спаса
осенней листвы вороха,
что тайною смертного часа
очищена бездна греха.


2

Ты плачешь слезами сухими,
с собой расстаёшься навек,
когда превращается в имя
знакомый тебе человек.

Шепчу, содрогаясь от боли:
Вальхалла, Аид и Шеол...
Куда же ты спрятался, Толя?
Куда и зачем ты ушёл?

Звездою серебряно-плоской
украшен под вечер погост,
и плачет в одежде сиротской
по Толе Спартаковский мост.

А он в неземной атмосфере
с нездешнею скрипкой в руках,
как Моцарт, простивший Сальери,
в блаженных плывёт облаках.


3

Когда нам сказали: пространство открыто,
мы двинулись молча сквозь лес алфавита,

сквозь дебри согласных — шипящих, сонорных,
сквозь заросли знаков — то белых, то чёрных.

Мы двинулись молча сквозь облако гласных,
парящих над миром в одеждах атласных.

Сквозь все языки, диалекты, наречья
прошла говорящая плоть человечья.

Зачем? Чтоб изведать молчанья законы.
Зачем? Чтоб увидеть слова, как иконы,

чтоб вещи увидеть знакомые — им бы
пришлись по душе их словесные нимбы,

увидеть, как голуби на колокольнях
клюют наше прошлое в рифмах глагольных,

увидеть страданье как зону сиянья,
а смерть — как загадочный знак препинанья.

* * *

Не знаю я, какими сводками
уже заполнено пространство…
Сквозит нездешний свет над сопками,
смиряя ветра вольтерьянство.

И вдохновению грошовому
я путь открою без утайки —
к хребту отправлюсь Камышовому
на крыльях ошалевшей чайки.

Войдя во время, Богом данное,
я каждой клеткой тела вспомню
простую церковь деревянную,
тюрьму, кирпичную часовню,

“Маяк” и улицу Советскую,
послевоенный запах водки.
И всю мою блаженно-детскую
жизнь в Александровской Слободке.

Сейчас сосна стоит апостолом
напротив городского сквера,
клубятся облака над островом,
летят над бухтой Жонкиера.

Но мне спросить о детстве некого,
и я без боли и без страха
иду туда, где помнят Чехова
Три кровных Брата, три монаха…


Насекомые призрачных мест

1
Племя слов меня больше не радует.
Племя рыб исчезает во мгле.
Мотыльки то взлетают, то падают.
Скарабеи ползут по земле.

Но когда богомолы бесстыжие
вновь ведут меж собою бои,
и когда насекомые рыжие
покидают казармы свои,

и когда исполняют кузнечики
погребальные гимны для ос
и снуют водомерки-разведчики, —
у меня возникает вопрос:

как они появились и выросли
и на прошлом поставили крест —
эти грёзы, фантазии, вымыслы,
насекомые призрачных мест?

Как они мою муку бесплотную
превратили в горячую кровь
и убили твою мимолётную,
как крыло махаона, любовь?


2
Вспомни осени платье сиротское,
дальних сопок предзимний наряд
и ревущее море Охотское —
страшный сон нереид и наяд.

Вспомни детские наши скитания,
дай ответ потрясённой душе,
посвяти ей роман воспитания
в духе Гофмана и Бомарше.

Видишь — вновь муравьиною ротою
в словаре маршируют слова,
поживиться ночною охотою
хочет птица Афины — сова.

Только спряталась жалкая литера —
буква тайная тайных имён,
жалят грешников пчёлы Юпитера
и преследует их Махаон.

Сколько тайны любви ни разгадывай,
не уйдёшь от страданий и слёз...
И поэтому спи, не разглядывай
крылья бабочек, птиц и стрекоз.

© Светлана Кекова