Почему-то, прочитав первые строки темы, вспомнила вот такой стих (не бейте только сильно!):
Кошки.
Однажды по дорожке
Я шел к себе домой.
Смотрю и вижу: кошки
Сидят ко мне спиной.
Я крикнул: - Эй вы, кошки,
Пойдемте-ка со мной,
Пойдемте по дорожке,
Пойдемте-ка домой.
Скорей пойдемте, кошки,
А я вам на обед
Из лука и картошки
Устрою винегрет.
- Ах, нет! - сказали кошки,
- Останемся мы тут!
Уселись на дорожке
И дальше не идут! (Даниил Хармс)
***
Чуть живой, не чирикает даже –
Замерзает совсем воробей.
Как увидит телегу с поклажей
Из-под крыши бросается к ней.
И дрожит он над зернышком бедным
И летит к чердаку своему,
А гляди, не становится вредным
Оттого, что так трудно ему!
Стих про воробья очень трогает... за живое, так сказать...
Знаю очень много детских стихов про животных в силу профессии.
Полная версия этой страницы: О братьях наших меньших
Вот дождь идет, мы с тараканом
Сидим у мокрого окна
И вдаль глядим, где из тумана
Встает желанная страна
Как некий запредельный дым
Я говорю с какой-то негой:
Что, волосатый, улетим! --
Я не могу, я только бегать
Умею --
Ну, бегай, бегай
Пригов
Сидим у мокрого окна
И вдаль глядим, где из тумана
Встает желанная страна
Как некий запредельный дым
Я говорю с какой-то негой:
Что, волосатый, улетим! --
Я не могу, я только бегать
Умею --
Ну, бегай, бегай
Пригов
В чем душа у таракана
Бедненького и живет
Ручки-ножки, ножки-ручки
Тоненькие и живот
Оттого такой бессовестный
Нету где душе в нем жить
Где-то там она в коробочке
В ватку завернута у него лежит
Вот таракан с распахнутым крылом
По стенке бегает игриво
На что тебе, крыло, мой милый? --
Да чтобы Богу угодить
Он любит, говорят, крылатых
К тому ж оно не тяжело --
Вот истинный ответ: коль нам не тяжело
Так почему ж другим не угодить
И твари ползущей из разных щелей
Тайком самовольно шепчу: Благоденствуй
И тут же оглядываюсь -- а не действую ль
Несчастный противу я воли там чьей
Которая гонит их всех на меня
Меня ж на пути им поставила вещего
С большими зубами, с глазами горящими
Чтоб всех загубил, так и не замоля
Себе прощения
Пригов
Бедненького и живет
Ручки-ножки, ножки-ручки
Тоненькие и живот
Оттого такой бессовестный
Нету где душе в нем жить
Где-то там она в коробочке
В ватку завернута у него лежит
Вот таракан с распахнутым крылом
По стенке бегает игриво
На что тебе, крыло, мой милый? --
Да чтобы Богу угодить
Он любит, говорят, крылатых
К тому ж оно не тяжело --
Вот истинный ответ: коль нам не тяжело
Так почему ж другим не угодить
И твари ползущей из разных щелей
Тайком самовольно шепчу: Благоденствуй
И тут же оглядываюсь -- а не действую ль
Несчастный противу я воли там чьей
Которая гонит их всех на меня
Меня ж на пути им поставила вещего
С большими зубами, с глазами горящими
Чтоб всех загубил, так и не замоля
Себе прощения
Пригов
сменим тему
Ворон сверху покосился
На меня, да на меня
Я -- одежды поправлять
Можт, пиджак перекосился:
Что ты, черный гад, воззрился
На меня, аль незнаком?
А он мне русским языком:
Да ты чего засуетился?
Просто сладким вдруг душком
Потянуло
он же ^
Ворон сверху покосился
На меня, да на меня
Я -- одежды поправлять
Можт, пиджак перекосился:
Что ты, черный гад, воззрился
На меня, аль незнаком?
А он мне русским языком:
Да ты чего засуетился?
Просто сладким вдруг душком
Потянуло
он же ^
если продолжить тему Танатоса...
Куриный суп, бывает, варишь
А в супе курица лежит
И сердце у тебя дрожит
И ты ей говоришь: Товарищь! --
Тамбовский волк тебе товарищ! -
И губы у нее дрожат
Мне имя есть Анавелах
И жаркий аравийский прах --
Мне товарищ
Пригов
Куриный суп, бывает, варишь
А в супе курица лежит
И сердце у тебя дрожит
И ты ей говоришь: Товарищь! --
Тамбовский волк тебе товарищ! -
И губы у нее дрожат
Мне имя есть Анавелах
И жаркий аравийский прах --
Мне товарищ
Пригов
друзья, всё-таки
Выходит пожилой крестьянин
Ему корова говорит:
Родной, поляжем здесь костями
Но будем жить как Бог велит
А как он. Бог, тебе велит? --
Ей мудрый говорит крестьянин:
Быть может он полечь костями
Тебе, кормилице, велит
А мне нельзя
Вот завился дым колечком
Вышла кошка на крылечко
А что она видит --
Она видит праздник
Люди в разном виде
Но не безобразники
А что кошке делать? --
Стала она грустна
У них, у людей -- идеи
А моя жизнь пуста --
И поджала губки
___________________________
Зверь сидит и горько плачет
Кармы над неразберицей --
В следущем рожденьи, значит
Предстоит ему родиться
Человеком полуголым
И с душою поразимой
Прожигаемой глаголом
Совестью невобразимой --
Страшно!
Пригов
Выходит пожилой крестьянин
Ему корова говорит:
Родной, поляжем здесь костями
Но будем жить как Бог велит
А как он. Бог, тебе велит? --
Ей мудрый говорит крестьянин:
Быть может он полечь костями
Тебе, кормилице, велит
А мне нельзя
Вот завился дым колечком
Вышла кошка на крылечко
А что она видит --
Она видит праздник
Люди в разном виде
Но не безобразники
А что кошке делать? --
Стала она грустна
У них, у людей -- идеи
А моя жизнь пуста --
И поджала губки
___________________________
Зверь сидит и горько плачет
Кармы над неразберицей --
В следущем рожденьи, значит
Предстоит ему родиться
Человеком полуголым
И с душою поразимой
Прожигаемой глаголом
Совестью невобразимой --
Страшно!
Пригов
И. А. Бунин
Кошка
Кошка в крапиве за домом жила.
Дом обветшалый молчал, как могила.
Кошка в него по ночам приходила
И замирала напротив стола.
Стол обращен к образам — позабыли,
Стол как стоял, так остался. В углу
Каплями воск затвердел на полу —
Это горевшие свечи оплыли.
Помнишь? Лежит старичок-холостяк:
Кротко закрыты ресницы — и кротко
В черненький галстук воткнулась бородка.
Свечи пылают, дрожит нависающий мрак...
Темен теперь этот дом по ночам.
Кошка приходит и светит глазами.
Угол мерцает во тьме образами.
Ветер шумит по печам.
Кошка
Кошка в крапиве за домом жила.
Дом обветшалый молчал, как могила.
Кошка в него по ночам приходила
И замирала напротив стола.
Стол обращен к образам — позабыли,
Стол как стоял, так остался. В углу
Каплями воск затвердел на полу —
Это горевшие свечи оплыли.
Помнишь? Лежит старичок-холостяк:
Кротко закрыты ресницы — и кротко
В черненький галстук воткнулась бородка.
Свечи пылают, дрожит нависающий мрак...
Темен теперь этот дом по ночам.
Кошка приходит и светит глазами.
Угол мерцает во тьме образами.
Ветер шумит по печам.
Мой брат таракан и сестра моя муха
Родные, что шепчете вы мне на ухо?
Ага, понимаю, что я, мол, подлец
Что я вас давлю, а наш общий Отец
На небе бинокль к глазам свой подносит
И все замечает и в книгу заносит
Так нет, не надейтесь, -- когда б заносил
Что каждый его от рожденья просил
То жизнь на земле уж давно б прогорела
Он в книгу заносит что нужно для дела
Вот на кухню выхожу
Вот те сразу тараканы
К одному я подхожу
Здравствуй -- говорю -- дружище
Узнаешь, мол? -- Узнаю
Помнишь ли -- я говорю
Как тебя чуть не сгубил я?
Помню помню -- говорит
Что за счастье жить с такими
Вот
Что же это, твою мать
Бью их, жгу их неустанно --
Объявилися опять
Те же самы тараканы
Без вниманья, что их губят
Господи! -- неужто ль любят
Меня
Господи!
В первый раз ведь так
Господи!
Нету слез!
prigov
Родные, что шепчете вы мне на ухо?
Ага, понимаю, что я, мол, подлец
Что я вас давлю, а наш общий Отец
На небе бинокль к глазам свой подносит
И все замечает и в книгу заносит
Так нет, не надейтесь, -- когда б заносил
Что каждый его от рожденья просил
То жизнь на земле уж давно б прогорела
Он в книгу заносит что нужно для дела
Вот на кухню выхожу
Вот те сразу тараканы
К одному я подхожу
Здравствуй -- говорю -- дружище
Узнаешь, мол? -- Узнаю
Помнишь ли -- я говорю
Как тебя чуть не сгубил я?
Помню помню -- говорит
Что за счастье жить с такими
Вот
Что же это, твою мать
Бью их, жгу их неустанно --
Объявилися опять
Те же самы тараканы
Без вниманья, что их губят
Господи! -- неужто ль любят
Меня
Господи!
В первый раз ведь так
Господи!
Нету слез!
prigov
пока меня самого не приняли за таракана...
Тетя Мотя, наш отряд
Хочет видеть поросят! --
Прочь отсюда, изверги вы розовые!
Отцеубийцы вы! Павлики вы Морозовы!
Не доверю вам своих поросяток родимых розовых
Эко чудище страшно-огромное
На большую дорогу повылезло
Хвост огромный мясной пораскинуло
И меня дожидается, а я с работы иду
И продукты в авоське несу
Полдесятка яичек и сыру
Грамм там двести, едри его мать
Накормить вот сперва надо сына
Ну, а после уж их замечать
Чудищ
Вот девочка котеночка ласкает
О, трогательно как в один слились
Головки две -- кошачья и людская
В невинный и пушистый организм
И если вдруг какой злодей нейтронный
Их сверху страшным светом обольет
Сдается, волоска на них не тронув
Господь к себе их на небо возьмет
Меня же в землю втопчет на три метра
За подлое стихотворенье это
А что же делать? --
Ведь правда
... Господь услышал...
и птичек жалко, конечно, и кошечек, только вот зачем Пригова забрал так рано - не понимаю
А много ли мне в жизни надо?
Уже и слова не скажу
Как лейбницевская монада
Лечу и что-то там жужжу
Какой-нибудь другой монаде
Она ж в ответ мне: Бога ради
Не жужжи
Тетя Мотя, наш отряд
Хочет видеть поросят! --
Прочь отсюда, изверги вы розовые!
Отцеубийцы вы! Павлики вы Морозовы!
Не доверю вам своих поросяток родимых розовых
Эко чудище страшно-огромное
На большую дорогу повылезло
Хвост огромный мясной пораскинуло
И меня дожидается, а я с работы иду
И продукты в авоське несу
Полдесятка яичек и сыру
Грамм там двести, едри его мать
Накормить вот сперва надо сына
Ну, а после уж их замечать
Чудищ
Вот девочка котеночка ласкает
О, трогательно как в один слились
Головки две -- кошачья и людская
В невинный и пушистый организм
И если вдруг какой злодей нейтронный
Их сверху страшным светом обольет
Сдается, волоска на них не тронув
Господь к себе их на небо возьмет
Меня же в землю втопчет на три метра
За подлое стихотворенье это
А что же делать? --
Ведь правда
... Господь услышал...
и птичек жалко, конечно, и кошечек, только вот зачем Пригова забрал так рано - не понимаю
А много ли мне в жизни надо?
Уже и слова не скажу
Как лейбницевская монада
Лечу и что-то там жужжу
Какой-нибудь другой монаде
Она ж в ответ мне: Бога ради
Не жужжи
Разбавлю-ка я Дмитрия Александровича 
Лицо коня
Животные не спят. Они во тьме ночной
Стоят над миром каменной стеной.
Рогами гладкими шумит в соломе
Покатая коровы голова.
Раздвинув скулы вековые,
Ее притиснул каменистый лоб,
И вот косноязычные глаза
С трудом вращаются по кругу.
Лицо коня прекрасней и умней.
Он слышит говор листьев и камней.
Внимательный! Он знает крик звериный
И в ветхой роще рокот соловьиный.
И зная все, кому расскажет он
Свои чудесные виденья?
Ночь глубока. На темный небосклон
Восходят звезд соединенья.
И конь стоит, как рыцарь на часах,
Играет ветер в легких волосах,
Глаза горят, как два огромных мира,
И грива стелется, как царская порфира.
И если б человек увидел
Лицо волшебное коня,
Он вырвал бы язык бессильный свой
И отдал бы коню. Поистине достоин
Иметь язык волшебный конь!
Мы услыхали бы слова.
Слова большие, словно яблоки. Густые,
Как мед или крутое молоко.
Слова, которые вонзаются, как пламя,
И, в душу залетев, как в хижину огонь,
Убогое убранство освещают.
Слова, которые не умирают
И о которых песни мы поем.
Но вот конюшня опустела,
Деревья тоже разошлись,
Скупое утро горы спеленало,
Поля открыло для работ.
И лошадь в клетке из оглобель,
Повозку крытую влача,
Глядит покорными глазами
В таинственный и неподвижный мир.
© Н. Заболоцкий
Лицо коня
Животные не спят. Они во тьме ночной
Стоят над миром каменной стеной.
Рогами гладкими шумит в соломе
Покатая коровы голова.
Раздвинув скулы вековые,
Ее притиснул каменистый лоб,
И вот косноязычные глаза
С трудом вращаются по кругу.
Лицо коня прекрасней и умней.
Он слышит говор листьев и камней.
Внимательный! Он знает крик звериный
И в ветхой роще рокот соловьиный.
И зная все, кому расскажет он
Свои чудесные виденья?
Ночь глубока. На темный небосклон
Восходят звезд соединенья.
И конь стоит, как рыцарь на часах,
Играет ветер в легких волосах,
Глаза горят, как два огромных мира,
И грива стелется, как царская порфира.
И если б человек увидел
Лицо волшебное коня,
Он вырвал бы язык бессильный свой
И отдал бы коню. Поистине достоин
Иметь язык волшебный конь!
Мы услыхали бы слова.
Слова большие, словно яблоки. Густые,
Как мед или крутое молоко.
Слова, которые вонзаются, как пламя,
И, в душу залетев, как в хижину огонь,
Убогое убранство освещают.
Слова, которые не умирают
И о которых песни мы поем.
Но вот конюшня опустела,
Деревья тоже разошлись,
Скупое утро горы спеленало,
Поля открыло для работ.
И лошадь в клетке из оглобель,
Повозку крытую влача,
Глядит покорными глазами
В таинственный и неподвижный мир.
© Н. Заболоцкий
Владимир Плющиков
***
«Да будет свет!» - сказал собачий бог…
И я сквозь череду реинкарнаций
Прошёл…
И на растерзанном матраце,
Примерив душу, к мамке под бочок
Проковылял…
Родня уже жуёт,
Скулит, но бодро чавкает при этом…
Я крут…
Я поднимаю пистолетом
Короткий хвостик…
С богом, и вперёд!
Который день еда сменяет сон,
А сон еду…
Прозрел уже и хнычу,
Среди цыплят нашел себе добычу,
Но очень страшно…
Грозен и силён
Старик петух, гоняет со двора…
Бегу…
Одна из лап коротковата,
Поэтому хромаю, и куда-то
Всё не туда…
Смеётся детвора…
Идём к реке…
Хозяин впереди,
Взял на руки…
Теперь-то примет в стаю!
Лизнуть его хочу, но так мешает
И тянет вниз подкова на груди…
…Ну, вот и всё…
Свиреп собачий бог…
Исправился. Могло ли быть иначе…
…Вода была холодной и прозрачной
Дорогой вдаль…
Не худшей из дорог…
***
«Да будет свет!» - сказал собачий бог…
И я сквозь череду реинкарнаций
Прошёл…
И на растерзанном матраце,
Примерив душу, к мамке под бочок
Проковылял…
Родня уже жуёт,
Скулит, но бодро чавкает при этом…
Я крут…
Я поднимаю пистолетом
Короткий хвостик…
С богом, и вперёд!
Который день еда сменяет сон,
А сон еду…
Прозрел уже и хнычу,
Среди цыплят нашел себе добычу,
Но очень страшно…
Грозен и силён
Старик петух, гоняет со двора…
Бегу…
Одна из лап коротковата,
Поэтому хромаю, и куда-то
Всё не туда…
Смеётся детвора…
Идём к реке…
Хозяин впереди,
Взял на руки…
Теперь-то примет в стаю!
Лизнуть его хочу, но так мешает
И тянет вниз подкова на груди…
…Ну, вот и всё…
Свиреп собачий бог…
Исправился. Могло ли быть иначе…
…Вода была холодной и прозрачной
Дорогой вдаль…
Не худшей из дорог…
М.Семенова
Ты был когда-то забиякой,
А нынче путь ведет на край.
Обидеть старую собаку
Не дай мне,Господи,не дай
В дурном порыве раздраженья
Ее с дороги оттолкнуть
За то,что в старческих движеньях
Погасла огненная ртуть,
Походка сделалась корявой,
И,дождь пророча нам с небес,
Скрипят в изношенных суставах
Мои походы через лес.
Была весна и гомон птичий,
Теперь болячек,как вериг.
Мне мокрый нос в ладони тычет
Седой,беспомощный старик.
На свой матрасик у камина
Ложись.Погрейся у огня.
Мой друг,тебя я не покину,
А ты - не покидай меня.
Когда подкравшаяся дрема
Уймет биение в груди,
Ты Там,за гроздьями черемух,
Меня немного подожди.
Ты был когда-то забиякой,
А нынче путь ведет на край.
Обидеть старую собаку
Не дай мне,Господи,не дай
В дурном порыве раздраженья
Ее с дороги оттолкнуть
За то,что в старческих движеньях
Погасла огненная ртуть,
Походка сделалась корявой,
И,дождь пророча нам с небес,
Скрипят в изношенных суставах
Мои походы через лес.
Была весна и гомон птичий,
Теперь болячек,как вериг.
Мне мокрый нос в ладони тычет
Седой,беспомощный старик.
На свой матрасик у камина
Ложись.Погрейся у огня.
Мой друг,тебя я не покину,
А ты - не покидай меня.
Когда подкравшаяся дрема
Уймет биение в груди,
Ты Там,за гроздьями черемух,
Меня немного подожди.
забодай меня модератор, но здесь это уместнее, чем в "войне"
ОБЕЗЬЯНА
Была жара. Леса горели. Нудно
Тянулось время. На соседней даче
Кричал петух. Я вышел за калитку.
Там, прислонясь к забору, на скамейке
Дремал бродячий серб, худой и черный.
Серебряный тяжелый крест висел
На груди полуголой. Капли пота
По ней катились. Выше, на заборе,
Сидела обезьяна в красной юбке
И пыльные листы сирени
Жевала жадно. Кожаный ошейник,
Оттянутый назад тяжелой цепью,
Давил ей горло. Серб, меня заслышав,
Очнулся, вытер пот и попросил, чтоб дал я
Воды ему. Но, чуть ее пригубив,-
Не холодна ли,- блюдце на скамейку
Поставил он, и тотчас обезьяна,
Макая пальцы в воду, ухватила
Двумя руками блюдце.
Она пила, на четвереньках стоя,
Локтями опираясь на скамью.
Досок почти касался подбородок,
Над теменем лысеющим спина
Высоко выгибалась. Так, должно быть,
Стоял когда-то Дарий, припадая
К дорожной луже, в день, когда бежал он
Пред мощною фалангой Александра.
Всю воду выпив, обезьяна блюдце
Долой смахнула со скамьи, привстала
И - этот миг забуду ли когда? -
Мне черную, мозолистую руку,
Еще прохладную от влаги, протянула...
Я руки жал красавицам, поэтам,
Вождям народа - ни одна рука
Такого благородства очертаний
Не заключала! Ни одна рука
Моей руки так братски не коснулась!
И, видит Бог, никто в мои глаза
Не заглянул так мудро и глубоко,
Воистину - до дна души моей.
Глубокой древности сладчайшие преданья
Тот нищий зверь мне в сердце оживил,
И в этот миг мне жизнь явилась полной,
И мнилось - хор светил и волн морских,
Ветров и сфер мне музыкой органной
Ворвался в уши, загремел, как прежде,
В иные, незапамятные дни.
И серб ушел, постукивая в бубен.
Присев ему на левое плечо,
Покачивалась мерно обезьяна,
Как на слоне индийский магараджа.
Огромное малиновое солнце,
Лишенное лучей,
В опаловом дыму висело. Изливался
Безгромный зной на чахлую пшеницу.
В тот день была объявлена война.
Ходасевич, 1919
ОБЕЗЬЯНА
Была жара. Леса горели. Нудно
Тянулось время. На соседней даче
Кричал петух. Я вышел за калитку.
Там, прислонясь к забору, на скамейке
Дремал бродячий серб, худой и черный.
Серебряный тяжелый крест висел
На груди полуголой. Капли пота
По ней катились. Выше, на заборе,
Сидела обезьяна в красной юбке
И пыльные листы сирени
Жевала жадно. Кожаный ошейник,
Оттянутый назад тяжелой цепью,
Давил ей горло. Серб, меня заслышав,
Очнулся, вытер пот и попросил, чтоб дал я
Воды ему. Но, чуть ее пригубив,-
Не холодна ли,- блюдце на скамейку
Поставил он, и тотчас обезьяна,
Макая пальцы в воду, ухватила
Двумя руками блюдце.
Она пила, на четвереньках стоя,
Локтями опираясь на скамью.
Досок почти касался подбородок,
Над теменем лысеющим спина
Высоко выгибалась. Так, должно быть,
Стоял когда-то Дарий, припадая
К дорожной луже, в день, когда бежал он
Пред мощною фалангой Александра.
Всю воду выпив, обезьяна блюдце
Долой смахнула со скамьи, привстала
И - этот миг забуду ли когда? -
Мне черную, мозолистую руку,
Еще прохладную от влаги, протянула...
Я руки жал красавицам, поэтам,
Вождям народа - ни одна рука
Такого благородства очертаний
Не заключала! Ни одна рука
Моей руки так братски не коснулась!
И, видит Бог, никто в мои глаза
Не заглянул так мудро и глубоко,
Воистину - до дна души моей.
Глубокой древности сладчайшие преданья
Тот нищий зверь мне в сердце оживил,
И в этот миг мне жизнь явилась полной,
И мнилось - хор светил и волн морских,
Ветров и сфер мне музыкой органной
Ворвался в уши, загремел, как прежде,
В иные, незапамятные дни.
И серб ушел, постукивая в бубен.
Присев ему на левое плечо,
Покачивалась мерно обезьяна,
Как на слоне индийский магараджа.
Огромное малиновое солнце,
Лишенное лучей,
В опаловом дыму висело. Изливался
Безгромный зной на чахлую пшеницу.
В тот день была объявлена война.
Ходасевич, 1919
2 shishoq
Спасибо. Очень люблю у Ходасевича эти стихи.
Спасибо. Очень люблю у Ходасевича эти стихи.
Ода кошке
Животные сперва несовершенны были:
то слишком длинный хвост,
то крохотная голова.
Но постепенно утряслись они
и создали себе пейзаж,
приобрели изящество и пятна
родимые, полетом овладели.
А кошка-только кошка!
И целостной и гордою явилась;
законченною родилась она,
идет она и знает, чего хочет.
Хотел бы человек стать рыбой или птицей,
змея иметь хотела б крылья,
собака - только сбитый с толку лев,
поэтом стать хотел бы инженер,
а мушка учится на ласточку,
поэт стремится мушке подражать,
а кошка хочет кошкой быть, и только;
любая кошка это кошка,
да, кошка, от усов и до хвоста
и от предчувствия до быстрой крысы,
от ночи и до золота в глазах.
Еще такого нет единства;
такого нет строенья
ни у луны, ни у цветка;
тут целостность во всем,
как в солнце, как в топазе,
а эластическая линия
уверенных и тонких контуров
похожа на рисунок носа корабля;
а желтые глаза
одну лишь щелку оставляют,
чтоб ночь могла кидать туда свои монеты.
О маленькая императрица без земного шара,
без родины завоеватель,
игрушечно-салонная тигрица,
султанша в небе крыш,
ты в непогоду призываешь
любовный ветер;
ты по земле проходишь
ступая четырьмя изящными ногами,
обнюхивая все, не доверяя
земному ничему, -
все отвратительно - нечистоплотно
для ног кошачьих непорочных.
О независимый домашний хищник,
высокомерный пережиток ночи,
ленивая, упругая, чужая,
вся - кошка до корней волос и до конца ногтей,
секретная полиция жилищ,
исчезнувшего бархата остаток, -
загадки нет, конечно,
в твоей повадке;
быть может, ты совсем не тайна,
тебя все знают, ты -
из наименее таинственных существ;
быть может, этому все верят, а себя считают
хозяевами и владельцами,
товарищами и друзьями кошек,
и родственниками, учениками.
Я - нет. Не подпишусь под этим.
Не знаю кошки я.
Все знаю - жизнь архипелаги
и море, и неисчислимый город,
ботанику и путь мутовки к солнцу,
и математику - постольку и постольку,
и страстные обманы мира,
и ирреальную одежду крокодила,
неведомую доброту пожарных,
свещенников лазурный атавизм, -
но не могу расшифровать я кошку.
Мой ум скользит по безразличию ее,
и числа золотые у нее в глазах.
© Пабло Неруда
Животные сперва несовершенны были:
то слишком длинный хвост,
то крохотная голова.
Но постепенно утряслись они
и создали себе пейзаж,
приобрели изящество и пятна
родимые, полетом овладели.
А кошка-только кошка!
И целостной и гордою явилась;
законченною родилась она,
идет она и знает, чего хочет.
Хотел бы человек стать рыбой или птицей,
змея иметь хотела б крылья,
собака - только сбитый с толку лев,
поэтом стать хотел бы инженер,
а мушка учится на ласточку,
поэт стремится мушке подражать,
а кошка хочет кошкой быть, и только;
любая кошка это кошка,
да, кошка, от усов и до хвоста
и от предчувствия до быстрой крысы,
от ночи и до золота в глазах.
Еще такого нет единства;
такого нет строенья
ни у луны, ни у цветка;
тут целостность во всем,
как в солнце, как в топазе,
а эластическая линия
уверенных и тонких контуров
похожа на рисунок носа корабля;
а желтые глаза
одну лишь щелку оставляют,
чтоб ночь могла кидать туда свои монеты.
О маленькая императрица без земного шара,
без родины завоеватель,
игрушечно-салонная тигрица,
султанша в небе крыш,
ты в непогоду призываешь
любовный ветер;
ты по земле проходишь
ступая четырьмя изящными ногами,
обнюхивая все, не доверяя
земному ничему, -
все отвратительно - нечистоплотно
для ног кошачьих непорочных.
О независимый домашний хищник,
высокомерный пережиток ночи,
ленивая, упругая, чужая,
вся - кошка до корней волос и до конца ногтей,
секретная полиция жилищ,
исчезнувшего бархата остаток, -
загадки нет, конечно,
в твоей повадке;
быть может, ты совсем не тайна,
тебя все знают, ты -
из наименее таинственных существ;
быть может, этому все верят, а себя считают
хозяевами и владельцами,
товарищами и друзьями кошек,
и родственниками, учениками.
Я - нет. Не подпишусь под этим.
Не знаю кошки я.
Все знаю - жизнь архипелаги
и море, и неисчислимый город,
ботанику и путь мутовки к солнцу,
и математику - постольку и постольку,
и страстные обманы мира,
и ирреальную одежду крокодила,
неведомую доброту пожарных,
свещенников лазурный атавизм, -
но не могу расшифровать я кошку.
Мой ум скользит по безразличию ее,
и числа золотые у нее в глазах.
© Пабло Неруда
Лешек
Собачьи вопросы
...для чего колоть дрова?...
...почему вода тверда
и прозрачна на пруду,
как попить?... гулять пойду?
почему все листья сразу
на земле...зачем - зима?...
...белка!!! вот она, зараза,
я ее...почти поймал.
что лежит воон в том кулечке...
ай! не буду!... ну, скулёж...
...мяса почему кусочки
только вечером даешь!?
а когда мы на рыбалку?...
а меня...а я..с тобой?
...на помойку и на свалку
я не лапой, - ни ногой!...
...что "накрылось медным тазом"?
погрызу немножко плед...
ты возьмешь меня "за газом"?...
а возьмешь "платить за свет"?
...сладкий чай налил в стакан?
можно Вместе на диван?...
...не пугал я тетю Тоню!
не пустил немного в дом...
...а когда придет Антоний,
мы пойдем за кабаном???
у него ружье...патроны...
пахнет вкусно...и знакомо...
...мышь!...грызет зубами полок
в бане...ну, гонял котов...
...хлеб печешь?...а теплых корок
дашь?... а я тебе кротов....
...мы синиц покормим просом?...
что гудит там?... "самолет"?
...можно тыкнуть в "больно" носом ?
я тихонько...все пройдет...
копать кротов
....ты пришел, моя пропажа...
раздолбай и сибарит...
хвост в репьях, и лапы... даже
в бороде репей сидит...
где ты шлялся? жрать?
конечно,
натаскался по блядям...
не виляй хвостом...
не прыгай.... каши с мясом?
щас подам...
кто гонял соседских кошек?
кто мой тапок изжевал?
кто зубами у забора
три дощечки оторвал?
кто разрыл мне всю картошку
и принес во рту крота?
расцарапал нос немножко...
ну, да это не беда...
нет, копать кротов нет смысла,
говорил тебе, дружок...
Кто задушенную крысу
на подушку приволок??
...что на лапы встал к окошку,
говорил тебе, хоть режь -
крыс, кротов и даже кошек
я не ем.... и ты не ешь.
...кто мне в сердце тычет носом
и шершавым языком...
кто беду, что к нам без спросу
не пускает в теплый дом...
это что еще за визги...
не грусти, брат, не беда...
хочешь пить? хлебни...не брызгай...
в миске свежая вода..
кто оскаливает зубы на непрошенных гостей,
кто следы читает носом, словно сводку новостей...
выходные, брат...бутылка...
...хлеб из печки достаем?
мой -диван.
твоя - подстилка...
коротаем жизнь.
вдвоем.
Собачьи вопросы
...для чего колоть дрова?...
...почему вода тверда
и прозрачна на пруду,
как попить?... гулять пойду?
почему все листья сразу
на земле...зачем - зима?...
...белка!!! вот она, зараза,
я ее...почти поймал.
что лежит воон в том кулечке...
ай! не буду!... ну, скулёж...
...мяса почему кусочки
только вечером даешь!?
а когда мы на рыбалку?...
а меня...а я..с тобой?
...на помойку и на свалку
я не лапой, - ни ногой!...
...что "накрылось медным тазом"?
погрызу немножко плед...
ты возьмешь меня "за газом"?...
а возьмешь "платить за свет"?
...сладкий чай налил в стакан?
можно Вместе на диван?...
...не пугал я тетю Тоню!
не пустил немного в дом...
...а когда придет Антоний,
мы пойдем за кабаном???
у него ружье...патроны...
пахнет вкусно...и знакомо...
...мышь!...грызет зубами полок
в бане...ну, гонял котов...
...хлеб печешь?...а теплых корок
дашь?... а я тебе кротов....
...мы синиц покормим просом?...
что гудит там?... "самолет"?
...можно тыкнуть в "больно" носом ?
я тихонько...все пройдет...
копать кротов
....ты пришел, моя пропажа...
раздолбай и сибарит...
хвост в репьях, и лапы... даже
в бороде репей сидит...
где ты шлялся? жрать?
конечно,
натаскался по блядям...
не виляй хвостом...
не прыгай.... каши с мясом?
щас подам...
кто гонял соседских кошек?
кто мой тапок изжевал?
кто зубами у забора
три дощечки оторвал?
кто разрыл мне всю картошку
и принес во рту крота?
расцарапал нос немножко...
ну, да это не беда...
нет, копать кротов нет смысла,
говорил тебе, дружок...
Кто задушенную крысу
на подушку приволок??
...что на лапы встал к окошку,
говорил тебе, хоть режь -
крыс, кротов и даже кошек
я не ем.... и ты не ешь.
...кто мне в сердце тычет носом
и шершавым языком...
кто беду, что к нам без спросу
не пускает в теплый дом...
это что еще за визги...
не грусти, брат, не беда...
хочешь пить? хлебни...не брызгай...
в миске свежая вода..
кто оскаливает зубы на непрошенных гостей,
кто следы читает носом, словно сводку новостей...
выходные, брат...бутылка...
...хлеб из печки достаем?
мой -диван.
твоя - подстилка...
коротаем жизнь.
вдвоем.
БОРОВ
Сидоров
решил зарезать борова.
Боров
При виде Сидорова
все понял —
закричал от страха.
Побежал
волоча по снегу брюхо.
Сидоров — за ним:
— Убью,
мать твою!..
Боров
припустился вдоль заборов.
Верещит отчаянно.
Убегая от хозяина,
сало
забежало
во двор Егорова.
Сидоров и Егоров
ловят борова.
Сидоров со свиньей
разговаривает,
держит нож за спиной,
уговаривает:
— Мой хороший,
мой родной...
Егоров — по башке — поленом —
хряк!
Боров — брык — в снег.
Сидоров прижал коленом
брюхо
в душу погрузил клинок,
располосовал от уха до уха!
Вот как у нас!..
Кровь хлещет в таз.
И лежа
в луже крови,
похрюкивает боров,
Доволен другом Сидоров —
помог ему Егоров.
Генрих Сапгир, 1960
зы извиняюсь, сбил такую дружески-симпатную тему из предыд поста, кот самому оч понра
Сидоров
решил зарезать борова.
Боров
При виде Сидорова
все понял —
закричал от страха.
Побежал
волоча по снегу брюхо.
Сидоров — за ним:
— Убью,
мать твою!..
Боров
припустился вдоль заборов.
Верещит отчаянно.
Убегая от хозяина,
сало
забежало
во двор Егорова.
Сидоров и Егоров
ловят борова.
Сидоров со свиньей
разговаривает,
держит нож за спиной,
уговаривает:
— Мой хороший,
мой родной...
Егоров — по башке — поленом —
хряк!
Боров — брык — в снег.
Сидоров прижал коленом
брюхо
в душу погрузил клинок,
располосовал от уха до уха!
Вот как у нас!..
Кровь хлещет в таз.
И лежа
в луже крови,
похрюкивает боров,
Доволен другом Сидоров —
помог ему Егоров.
Генрих Сапгир, 1960
зы
извиняюсь, сбил такую дружески-симпатную тему из предыд поста, кот самому оч понра
* * *
Осенняя миграция котов,
которой и весной-то не бывает,
заметна всем, кто плохо к ней готов, -
их мало - кот наплакал - но зато
коты летят на юг, собака лает,
и ветер носит, и висит пальто.
Коты летят шеренгою по три
в пределах очертания квартиры,
не видно их, хоть тщательно смотри,
но слышен их движенья нежный ритм
в такт радио, что вечно правит миром,
когда звучит музыка изнутри.
Коты в полете - больше, чем коты,
но меньше, чем слоны и бегемоты.
Пальто висит на складках пустоты.
Себя, бывало, спросишь: "Это ты?",
а отвечать чего-то неохота,
особенно с небесной высоты.
© Михаил Рабинович
Осенняя миграция котов,
которой и весной-то не бывает,
заметна всем, кто плохо к ней готов, -
их мало - кот наплакал - но зато
коты летят на юг, собака лает,
и ветер носит, и висит пальто.
Коты летят шеренгою по три
в пределах очертания квартиры,
не видно их, хоть тщательно смотри,
но слышен их движенья нежный ритм
в такт радио, что вечно правит миром,
когда звучит музыка изнутри.
Коты в полете - больше, чем коты,
но меньше, чем слоны и бегемоты.
Пальто висит на складках пустоты.
Себя, бывало, спросишь: "Это ты?",
а отвечать чего-то неохота,
особенно с небесной высоты.
© Михаил Рабинович
вот при всей моей нелюбви, к которой убеждался нынче в очередной раз, нарыл
Набоков - Смерть
Выйдут ангелы навстречу,--
многорадужная рать,
на приветствия отвечу:
не хочу я умирать!
Надо мной сомкнутся крылья,
заблистают, зазвенят...
Только вспомню, что любил я
теплых и слепых щенят.
5 февраля 1920
а про зверушек ли? может я и не понял
з.ы. а летающие коты это прямо про меня, спасбо большое Фикусу и Рабиновичу, или наоборот
Набоков - Смерть
Выйдут ангелы навстречу,--
многорадужная рать,
на приветствия отвечу:
не хочу я умирать!
Надо мной сомкнутся крылья,
заблистают, зазвенят...
Только вспомню, что любил я
теплых и слепых щенят.
5 февраля 1920
а про зверушек ли? может я и не понял
з.ы. а летающие коты это прямо про меня, спасбо большое Фикусу и Рабиновичу, или наоборот
кстати, шут с ним даблпостом.
насчет летающих котов, забыл ведь курилка. но лучше поздно, чем никогда:
Удивительная кошка
Несчастная кошка порезала лапу,
Сидит и ни шагу не может ступить.
Скорей, чтобы вылечить кошкину лапу,
Воздушные шарики надо купить!
И сразу столпился народ на дороге,
Шумит, и кричит, и на кошку глядит.
А кошка отчасти идет по дороге,
Отчасти по воздуху плавно летит!
(С) Даниил хармс, 1938
насчет летающих котов, забыл ведь курилка. но лучше поздно, чем никогда:
Удивительная кошка
Несчастная кошка порезала лапу,
Сидит и ни шагу не может ступить.
Скорей, чтобы вылечить кошкину лапу,
Воздушные шарики надо купить!
И сразу столпился народ на дороге,
Шумит, и кричит, и на кошку глядит.
А кошка отчасти идет по дороге,
Отчасти по воздуху плавно летит!
(С) Даниил хармс, 1938
Подберите бродячего пса, о Сиятельный мастер!
Я устал подаянья просить у обычных людей...
Я немного блохаст, я не слишком породистой масти,
Но разборчив в хозяевах и без претензий в еде.
Я умею просто любить, я умею идти по следу,
Я стану беречь ваш дом от кошек и дураков,
Вы станете другом мне, единственным и последним,
А я буду гордо носить тяжесть новых оков.
Подберите мне новое имя, Сиятельный мастер!
Я устал быть подобием тряпки в ногах у судьбы,
Я начну как бы новую жизнь, и отступят напасти,
Не беда что порой мои ласки нелепо грубы...
Я умею смотреть в глаза, понимаю команду "рядом",
Я отлично чую врагов и зубы мои крепки.
Что стоит Вам сделать шаг и вырвать меня из ада,
Не дав умереть к утру от холода и тоски?!
Подарите мне право на небо, Сиятельный мастер,
Я мечтаю скользить над землей, не касаясь камней,
Я несу сквозь помойку и смерть мое право на счастье.
Протяните же руку и тихо скажите "ко мне!".
Я буду нужен и чист, я буду верен до гроба,
И солнце коснется меня и скажет: "не умирай",
И боль уйдет навсегда, исчезнут шрамы и злоба,
А я получу наждеду добраться в собачий рай.
(с) Тэм
Я устал подаянья просить у обычных людей...
Я немного блохаст, я не слишком породистой масти,
Но разборчив в хозяевах и без претензий в еде.
Я умею просто любить, я умею идти по следу,
Я стану беречь ваш дом от кошек и дураков,
Вы станете другом мне, единственным и последним,
А я буду гордо носить тяжесть новых оков.
Подберите мне новое имя, Сиятельный мастер!
Я устал быть подобием тряпки в ногах у судьбы,
Я начну как бы новую жизнь, и отступят напасти,
Не беда что порой мои ласки нелепо грубы...
Я умею смотреть в глаза, понимаю команду "рядом",
Я отлично чую врагов и зубы мои крепки.
Что стоит Вам сделать шаг и вырвать меня из ада,
Не дав умереть к утру от холода и тоски?!
Подарите мне право на небо, Сиятельный мастер,
Я мечтаю скользить над землей, не касаясь камней,
Я несу сквозь помойку и смерть мое право на счастье.
Протяните же руку и тихо скажите "ко мне!".
Я буду нужен и чист, я буду верен до гроба,
И солнце коснется меня и скажет: "не умирай",
И боль уйдет навсегда, исчезнут шрамы и злоба,
А я получу наждеду добраться в собачий рай.
(с) Тэм
Карась
Владимир Ланцберг
Он приблизился и замер
С изумленными глазами:
Он - карась, а, как известно,
Не сощуришь рыбий глаз.
По бокам себя захлопал:
Нет карманов - дело плохо -
Значит, снова без обеда
Неимущий рыбий класс.
Но не рубль ему я кину -
Кину хлебную мякину,
Он на дно ее утянет
И набьет пустой живот.
Я любуюсь: что за морда -
Просто клад для натюрморта!
Только вот рисую плохо,
Так что пусть себе живет.
Он, хоть пороха не нюхал,
Горд своим зеленым брюхом.
Это - след большой тревоги,
Миновавшей час назад.
Час назад его ловили,
Он отсиживался в иле,
Ведь и мелочь на безрыбье
Тоже мясо, говорят.
Помолчали мы изрядно
Хорошо и не накладно,
На прощание ударив
По рукам, по плавникам.
Он ушел на погруженье,
Мне осталось отраженье,
Вроде он, но непонятно -
Что за уши по бокам.
1977
Владимир Ланцберг
Он приблизился и замер
С изумленными глазами:
Он - карась, а, как известно,
Не сощуришь рыбий глаз.
По бокам себя захлопал:
Нет карманов - дело плохо -
Значит, снова без обеда
Неимущий рыбий класс.
Но не рубль ему я кину -
Кину хлебную мякину,
Он на дно ее утянет
И набьет пустой живот.
Я любуюсь: что за морда -
Просто клад для натюрморта!
Только вот рисую плохо,
Так что пусть себе живет.
Он, хоть пороха не нюхал,
Горд своим зеленым брюхом.
Это - след большой тревоги,
Миновавшей час назад.
Час назад его ловили,
Он отсиживался в иле,
Ведь и мелочь на безрыбье
Тоже мясо, говорят.
Помолчали мы изрядно
Хорошо и не накладно,
На прощание ударив
По рукам, по плавникам.
Он ушел на погруженье,
Мне осталось отраженье,
Вроде он, но непонятно -
Что за уши по бокам.
1977
* * *
- Что ты делаешь, птичка, на чёрной ветке,
оглядываясь тревожно?
Хочешь сказать, что рогатки метки,
но жизнь возможна?
- Ах нет, когда целятся из рогатки,
я не теряюсь.
Гораздо страшнее твои догадки;
на них я и озираюсь.
- Боюсь, тебя привлекает клетка,
и даже не золотая.
Но лучше петь сидя на ветке; редко
поют, летая.
- Неправда! Меня привлекает вечность.
Я с ней знакома.
Её первый признак - бесчеловечность.
И здесь я - дома.
© Иосиф Бродский
- Что ты делаешь, птичка, на чёрной ветке,
оглядываясь тревожно?
Хочешь сказать, что рогатки метки,
но жизнь возможна?
- Ах нет, когда целятся из рогатки,
я не теряюсь.
Гораздо страшнее твои догадки;
на них я и озираюсь.
- Боюсь, тебя привлекает клетка,
и даже не золотая.
Но лучше петь сидя на ветке; редко
поют, летая.
- Неправда! Меня привлекает вечность.
Я с ней знакома.
Её первый признак - бесчеловечность.
И здесь я - дома.
© Иосиф Бродский
Она любила яростно, прилежно...
Александр Иванов
. . . . . . . . . Памяти моей Санди – в миру собаке-пуделихе,
. . . . . . . . . а в духовном общении – самому верному Другу,
. . . . . . . . . надёжному, преданному и любящему существу,
. . . . . . . . . которой я сумел вернуть только долю её Любви
Она любила яростно, прилежно –
Её любви неведом был покой.
Она любила ласково и нежно,
Как не любил никто меня другой!
В избытке чувства тело билось дрожью –
Не помню, чтоб она была грустна.
Могла за мной бежать по бездорожью
На край земли!.. – без отдыха, без сна!
Так лишь она встречать меня умела –
Через неделю, месяц, через час –
Восторженно!.. аж сердце мне болело…
Как будто встреча та в последний раз.
Лишь тот узнает цену слова «верность»,
Кто испытает это наяву –
Когда сердец влюблённых откровенность
Поставлена всем чувствам во главу.
Неведомы ей были злодеянья,
Предательство, бездушие, враньё…
Ведь генной инженерии кривлянья
В программе не заложены её.
Ей не пришлось гоняться за мышами
Или с людьми делиться молоком,
И лишь любовь и преданность большая
Её судьбой владели целиком.
Любовь, любовь, одна любовь и только
В её сердечке так была крепка,
Что каждая кровиночка и долька
Вскипали в ней, как бурная река!
Но вот моя мелодия затихла,
Печально влилась в край небытия…
Любовь же не ушла... Она привыкла
Всегда быть там, где мог бы быть и я.
Меня её кончина не сломила,
Не смяла, не разрушила идей,
Добру и жажде к жизни научила
Без задних мыслей и пустых затей.
Ни крик души, ни ком сердечной боли
Уж не помогут горю и беде –
Как не топи печали в алкоголе
И не играй кругами на воде.
Звездой лазурной память воспарила,
Что выше всех судов и всех судей.
Её благословенная могила
Гораздо чище многих из людей.
Моя слеза горючая скатилась –
Её впитала жухлая трава…
И вроде ничего и не случилось,
Лишь пуще поседела голова…
Есть вечная любовь и есть страданье,
Есть боль распятой раненной души,
Есть мудрое мирское осознанье
Светлейшей искры в жизненной глуши!
* * *
Она любила яростно, прилежно –
На свете нет любви ещё такой.
Она любила ласково и нежно,
Как не полюбит уж никто другой!
Рыдаю я душой и слёз своих не прячу –
Уснула моя умница… Пока!
Пою я песню ей, моей родной горячей,
Живой собаке в сердце на века!
01.09.01 г.
опубл. 03.09.2001 Стихи.ру - Свид-во о публ. №1109030024
Александр Иванов
. . . . . . . . . Памяти моей Санди – в миру собаке-пуделихе,
. . . . . . . . . а в духовном общении – самому верному Другу,
. . . . . . . . . надёжному, преданному и любящему существу,
. . . . . . . . . которой я сумел вернуть только долю её Любви
Она любила яростно, прилежно –
Её любви неведом был покой.
Она любила ласково и нежно,
Как не любил никто меня другой!
В избытке чувства тело билось дрожью –
Не помню, чтоб она была грустна.
Могла за мной бежать по бездорожью
На край земли!.. – без отдыха, без сна!
Так лишь она встречать меня умела –
Через неделю, месяц, через час –
Восторженно!.. аж сердце мне болело…
Как будто встреча та в последний раз.
Лишь тот узнает цену слова «верность»,
Кто испытает это наяву –
Когда сердец влюблённых откровенность
Поставлена всем чувствам во главу.
Неведомы ей были злодеянья,
Предательство, бездушие, враньё…
Ведь генной инженерии кривлянья
В программе не заложены её.
Ей не пришлось гоняться за мышами
Или с людьми делиться молоком,
И лишь любовь и преданность большая
Её судьбой владели целиком.
Любовь, любовь, одна любовь и только
В её сердечке так была крепка,
Что каждая кровиночка и долька
Вскипали в ней, как бурная река!
Но вот моя мелодия затихла,
Печально влилась в край небытия…
Любовь же не ушла... Она привыкла
Всегда быть там, где мог бы быть и я.
Меня её кончина не сломила,
Не смяла, не разрушила идей,
Добру и жажде к жизни научила
Без задних мыслей и пустых затей.
Ни крик души, ни ком сердечной боли
Уж не помогут горю и беде –
Как не топи печали в алкоголе
И не играй кругами на воде.
Звездой лазурной память воспарила,
Что выше всех судов и всех судей.
Её благословенная могила
Гораздо чище многих из людей.
Моя слеза горючая скатилась –
Её впитала жухлая трава…
И вроде ничего и не случилось,
Лишь пуще поседела голова…
Есть вечная любовь и есть страданье,
Есть боль распятой раненной души,
Есть мудрое мирское осознанье
Светлейшей искры в жизненной глуши!
* * *
Она любила яростно, прилежно –
На свете нет любви ещё такой.
Она любила ласково и нежно,
Как не полюбит уж никто другой!
Рыдаю я душой и слёз своих не прячу –
Уснула моя умница… Пока!
Пою я песню ей, моей родной горячей,
Живой собаке в сердце на века!
01.09.01 г.
опубл. 03.09.2001 Стихи.ру - Свид-во о публ. №1109030024
Гейдар Джемаль. Наша тайная связь с собакой...
Наша тайная связь с собакой
Беззащитным и яростным зверем
Где-то в сердце отмечена знаком
До поры мы в него не верим
Но когда подыхает пёс
Зарываемый в землю без почестей
Вдруг пронзает душу до слёз
Леденящий клык одиночества
Мы ведь сами отнюдь не львы
Относительно меньших братьев
И без почестей примут рвы
Несчислимые наши рати
Мне не жаль, что людей в распыл
Отправляет десница Бога
Замечательным пёс мой был
Жаль его. И себя - немного...
Наша тайная связь с собакой
Беззащитным и яростным зверем
Где-то в сердце отмечена знаком
До поры мы в него не верим
Но когда подыхает пёс
Зарываемый в землю без почестей
Вдруг пронзает душу до слёз
Леденящий клык одиночества
Мы ведь сами отнюдь не львы
Относительно меньших братьев
И без почестей примут рвы
Несчислимые наши рати
Мне не жаль, что людей в распыл
Отправляет десница Бога
Замечательным пёс мой был
Жаль его. И себя - немного...
Вот дождь идет, мы с тараканом
Сидим у мокрого окна
И вдаль глядим, где из тумана
Встает желанная страна
Как некий запредельный дым
Я говорю с какой-то негой:
Что, волосатый, улетим! -
Я не могу, я только бегать
Умею -
Ну, бегай, бегай
© Пригов
Сидим у мокрого окна
И вдаль глядим, где из тумана
Встает желанная страна
Как некий запредельный дым
Я говорю с какой-то негой:
Что, волосатый, улетим! -
Я не могу, я только бегать
Умею -
Ну, бегай, бегай
© Пригов
да, приговския тараканы уже снискали
теперь о прочих братьях
(О. Григорьев)
_________________
Пес тоскует на цепи -
А попробуй - отцепи.
В уголке сидит паук -
Восемь ног, а может рук.
Полосатая оса
Прямо из варенья,
Залетела мне в глаза,
Нужные для зренья.
Мой приятель Валерий Попов
Никогда не кусал клопов.
Клопы же об этом не знали,
И часто Попова кусали.
НА ОХОТЕ
Поставили на номер молчуном;
Стою под елью в чаще и молчу.
Прошла семья оленей табуном.
От восхищения я как закричу!..
Удрали звери из охотничьей
ловушки,
Охотники со злобой выпили
по кружке.
Поставили меня под ель
«кричалой».
Присел на пень, сижу с ружьем
к плечу.
Идет, ломая сучья, лось усталый.
Мне надо бы кричать,
а я молчу.
В глухую топь ушел он из засады,
Охотники плевались от досады.
.
теперь о прочих братьях
(О. Григорьев)
_________________
Пес тоскует на цепи -
А попробуй - отцепи.
В уголке сидит паук -
Восемь ног, а может рук.
Полосатая оса
Прямо из варенья,
Залетела мне в глаза,
Нужные для зренья.
Мой приятель Валерий Попов
Никогда не кусал клопов.
Клопы же об этом не знали,
И часто Попова кусали.
НА ОХОТЕ
Поставили на номер молчуном;
Стою под елью в чаще и молчу.
Прошла семья оленей табуном.
От восхищения я как закричу!..
Удрали звери из охотничьей
ловушки,
Охотники со злобой выпили
по кружке.
Поставили меня под ель
«кричалой».
Присел на пень, сижу с ружьем
к плечу.
Идет, ломая сучья, лось усталый.
Мне надо бы кричать,
а я молчу.
В глухую топь ушел он из засады,
Охотники плевались от досады.
.
Песенка для маленького друга
Пока живется – беги, играй,
Топорщи пушистый хвост.
Ты знаешь, коты попадают в рай
Сквозь черные дыры звезд.
Засыплет небо по край снежок –
Отсюда и до утра.
Ты сам отыщешь тропу, дружок,
Когда подойдет пора.
Цепочка мягких твоих следов
Из дома уйдет легко,
В страну кошачьих святых садов,
Где в ручьях течет молоко.
Где можно гулять по густым лугам
И прыгать бесстрашно с крыш,
Где нету места твоим врагам,
Где некому крикнуть «Кыш».
И можно самим по себе котом –
Попробуй хоть пальцем тронь!
В холодный вечер явиться в дом
И лечь и смотреть в огонь.
И ангел в свитере до колен
Погладит тебя… Пойми -
В кошачьем раю никому не лень
Для кошек побыть людьми.
Усни спокойно в ногах, дружок.
Мне тоже приснятся сны –
Что в звездном небе горит флажок
Кошачьей твоей страны.
© Ника Батхен
Пока живется – беги, играй,
Топорщи пушистый хвост.
Ты знаешь, коты попадают в рай
Сквозь черные дыры звезд.
Засыплет небо по край снежок –
Отсюда и до утра.
Ты сам отыщешь тропу, дружок,
Когда подойдет пора.
Цепочка мягких твоих следов
Из дома уйдет легко,
В страну кошачьих святых садов,
Где в ручьях течет молоко.
Где можно гулять по густым лугам
И прыгать бесстрашно с крыш,
Где нету места твоим врагам,
Где некому крикнуть «Кыш».
И можно самим по себе котом –
Попробуй хоть пальцем тронь!
В холодный вечер явиться в дом
И лечь и смотреть в огонь.
И ангел в свитере до колен
Погладит тебя… Пойми -
В кошачьем раю никому не лень
Для кошек побыть людьми.
Усни спокойно в ногах, дружок.
Мне тоже приснятся сны –
Что в звездном небе горит флажок
Кошачьей твоей страны.
© Ника Батхен
CКАЗКА О КОТЕ И О ЕЖЕ
И жил на свете
дымный кот.
Он мог бы быть красив и толст.
Но гребни крыш
и взлеты труб под звезды сочные влекут,-
и ожиревшему уюту
кот предпочел
ночную мглу.
Гулял
по острию карнизов,
вздымая гордо
пышный хвост.
Пушистый встретив силуэт,
бросал воинственный привет.
Потом садился на трубу
и молча созерцал луну.
А рядом с печкой -
на полу -
был пойман в ящик
серый еж...
И ящик он копал вначале,
как почву прошлогодних хвой.
Не пахли доски корневищем сосен
и влажность не сочил
фанерный дерн.
Ведь землю еж,
в которой рос,
всю по крупинке перебрал,
всю по травинке перемял,
он лист к листу перелистал
и полон был своих забот,
своих тревог,
своих работ.
И, чуя под когтями сухость,
еж и земле затосковал.
Стояла осень на дворе,
и не было луны.
Тоскливо кот
под креслами сидел.
Мурлыкать он уже не мог -
все тот же ритм и тот же слог.
И был печально одинок
в дождливый вечер
серый кот.
А кто-то в ящике шуршал,
а кто-то в ящике вздыхал,
потом тихонечко сопел,
и звук нечаянный смолкал,
и пахло в ящике жильем.
И вот в коте
очнулся кот
лесных взъерошенных времен.
Обнюхал ящик он кругом
и лапу в ящик протянул...
...............................................
Но ощущения кота
и отношение ежа
не в силах здесь я перевесть
на человеческую речь.
А после встречи
день за днем,
из странствий ночи возвратясь,
взбирался кот
на дружеский настил
и тут лежал
или дремал.
А кто-то в ящике шуршал,
а кто-то в ящике вздыхал,
потом тихонечко сопел,
и звук нечаянный смолкал.
И понимал, наверно, кот,-
что на земле не одинок.
© Ксения Некрасова
И жил на свете
дымный кот.
Он мог бы быть красив и толст.
Но гребни крыш
и взлеты труб под звезды сочные влекут,-
и ожиревшему уюту
кот предпочел
ночную мглу.
Гулял
по острию карнизов,
вздымая гордо
пышный хвост.
Пушистый встретив силуэт,
бросал воинственный привет.
Потом садился на трубу
и молча созерцал луну.
А рядом с печкой -
на полу -
был пойман в ящик
серый еж...
И ящик он копал вначале,
как почву прошлогодних хвой.
Не пахли доски корневищем сосен
и влажность не сочил
фанерный дерн.
Ведь землю еж,
в которой рос,
всю по крупинке перебрал,
всю по травинке перемял,
он лист к листу перелистал
и полон был своих забот,
своих тревог,
своих работ.
И, чуя под когтями сухость,
еж и земле затосковал.
Стояла осень на дворе,
и не было луны.
Тоскливо кот
под креслами сидел.
Мурлыкать он уже не мог -
все тот же ритм и тот же слог.
И был печально одинок
в дождливый вечер
серый кот.
А кто-то в ящике шуршал,
а кто-то в ящике вздыхал,
потом тихонечко сопел,
и звук нечаянный смолкал,
и пахло в ящике жильем.
И вот в коте
очнулся кот
лесных взъерошенных времен.
Обнюхал ящик он кругом
и лапу в ящик протянул...
...............................................
Но ощущения кота
и отношение ежа
не в силах здесь я перевесть
на человеческую речь.
А после встречи
день за днем,
из странствий ночи возвратясь,
взбирался кот
на дружеский настил
и тут лежал
или дремал.
А кто-то в ящике шуршал,
а кто-то в ящике вздыхал,
потом тихонечко сопел,
и звук нечаянный смолкал.
И понимал, наверно, кот,-
что на земле не одинок.
© Ксения Некрасова
Чёрный кот и его луна
Луна в небесах ночных вращалась, словно волчок.
И поднял голову, кот сощурив желтый зрачок.
Глядит на Луну в упор – о, как Луна хороша!
В холодных ее лучах дрожит кошачья душа.
Миналуш идет по траве на гибких лапах своих.
Танцуй, Миналуш, танцуй – ведь ты сегодня жених!
Луна – невеста твоя, на танец ее пригласи,
Быть может, она скучать устала на небеси.
Миналуш скользит по траве, где лунных пятен узор.
Луна идет на ущерб, завесив облаком взор.
И знает ли Миналуш, какое множество фаз,
И вспышек, и перемен в ночных зрачках его глаз?
Миналуш скользит по траве, нездешней думой объят,
Возводя к неверной Луне свой скользящий кошачий взгляд.
(с) Уильям Батлер Йейтс,перевод Г. Кружкова
Луна в небесах ночных вращалась, словно волчок.
И поднял голову, кот сощурив желтый зрачок.
Глядит на Луну в упор – о, как Луна хороша!
В холодных ее лучах дрожит кошачья душа.
Миналуш идет по траве на гибких лапах своих.
Танцуй, Миналуш, танцуй – ведь ты сегодня жених!
Луна – невеста твоя, на танец ее пригласи,
Быть может, она скучать устала на небеси.
Миналуш скользит по траве, где лунных пятен узор.
Луна идет на ущерб, завесив облаком взор.
И знает ли Миналуш, какое множество фаз,
И вспышек, и перемен в ночных зрачках его глаз?
Миналуш скользит по траве, нездешней думой объят,
Возводя к неверной Луне свой скользящий кошачий взгляд.
(с) Уильям Батлер Йейтс,перевод Г. Кружкова
Во, хорошие какие стихи про зверей.
Странные странники
Два кота в Австралии
дули на сандалии,
чтобы лапки не обжечь:
солнце жарило, как печь.
И брели они, коты,
волоча свои хвосты,
по пустыням, по горам,
к неизведанным мирам.
* * *
Под новый день, под новый год
дудел на дудочке удод.
Удоду вторил свиристель —
в его крылах была свирель;
и рядом серый воробей
играл на скрипочке своей.
Светили звезды, снег летел,
и где-то рядом кто-то пел.
О чем? И кто? Не все ль равно?
Ведь было странно и темно.
И от заката до луны
траве под снегом снились сны.
На краю
Далеко-далёко,
в золотой стране,
за семью горами,
в тихой тишине
старый и усталый
полосатый кот
весь куда-то смотрит,
как кого-то ждет.
Он стоит недвижно
на краю земли
и глядит, как в море
чалят корабли...
Лесная идиллия
Когда я жил один в огромном доме,
мне было просто некогда скучать:
то мыши проползали по соломе,
то кто-то принимался в дверь стучать.
Когда я выходил перед рассветом
на мокрое скрипучее крыльцо,
четыре крысы, обернувшись пледом,
светили мне фонариком в лицо.
Огромные лохматые медведи
в гостях бывали часто у меня.
Они мне рисовали букву "веди"
и, жмурясь, грели лапы у огня.
А по ночам у дома выли волки,
тем самым не давая мне уснуть.
Они втыкали в нос себе иголки
и постигали дьявольскую суть.
Порхали мотыльки над тусклой свечкой,
За окнами светились светлячки,
и до утра пиликали за печкой
на скрипках полусонные сверчки.
Сто лет, как я покинул эти стены,
но часто запоздалою весной
мне снится по ночам в лучах Селены
волшебный мир идиллии лесной.
© Антон Сурнин
Странные странники
Два кота в Австралии
дули на сандалии,
чтобы лапки не обжечь:
солнце жарило, как печь.
И брели они, коты,
волоча свои хвосты,
по пустыням, по горам,
к неизведанным мирам.
* * *
Под новый день, под новый год
дудел на дудочке удод.
Удоду вторил свиристель —
в его крылах была свирель;
и рядом серый воробей
играл на скрипочке своей.
Светили звезды, снег летел,
и где-то рядом кто-то пел.
О чем? И кто? Не все ль равно?
Ведь было странно и темно.
И от заката до луны
траве под снегом снились сны.
На краю
Далеко-далёко,
в золотой стране,
за семью горами,
в тихой тишине
старый и усталый
полосатый кот
весь куда-то смотрит,
как кого-то ждет.
Он стоит недвижно
на краю земли
и глядит, как в море
чалят корабли...
Лесная идиллия
Когда я жил один в огромном доме,
мне было просто некогда скучать:
то мыши проползали по соломе,
то кто-то принимался в дверь стучать.
Когда я выходил перед рассветом
на мокрое скрипучее крыльцо,
четыре крысы, обернувшись пледом,
светили мне фонариком в лицо.
Огромные лохматые медведи
в гостях бывали часто у меня.
Они мне рисовали букву "веди"
и, жмурясь, грели лапы у огня.
А по ночам у дома выли волки,
тем самым не давая мне уснуть.
Они втыкали в нос себе иголки
и постигали дьявольскую суть.
Порхали мотыльки над тусклой свечкой,
За окнами светились светлячки,
и до утра пиликали за печкой
на скрипках полусонные сверчки.
Сто лет, как я покинул эти стены,
но часто запоздалою весной
мне снится по ночам в лучах Селены
волшебный мир идиллии лесной.
© Антон Сурнин
А вот ещё. Совершенно не знала, что у, казалось бы. неплохо мне известного ильи Сельвинского есть такие стихи:
* * *
Когда море отбегает в час отлива,
Рыбы стонут, ничего не понимая...
Дыбом встанет их цветное оперенье,
И от ужаса меняется окраска;
А водою отражаемые звезды
Не удержатся на вогнутых откатах
И, ударившись о днище, почернеют.
В этот час зелено-пегого отлива
Я нашел молодую нерпу.
Попыталась уползти на ластах.
Обернулась. Лает хриповато.
Но глаза ее, по-детски золотые,
Умоляюще глядят на великана.
Я тихонечко протягиваю руку,
Не спуская гипнотического взгляда,
Нерпа стынет в неестественной позе...
Но не выдержала. Укусила.
Высосав чернеющую ранку,
Обмотав ее жгутом с узлами,
Наступил я нерпе на лапу
И по храпу ее ударил.
Заметалась в стороны зверуха,
Фыркнула, заныла, зачихала...
Больше уж она не кусалась.
Лишь глаза умоляюще глядели.
Я унес ее домой - и нерпа
Стала жить в эмалированной ванне.
Океанская волна ходила,
Огни зажигая по эмали,
А в голубизне ее горели
Два огня электрической нерпы.
По утрам, мохнатой простынкой
Обтерев серебристое тельце,
Я носил ее туда и обратно
Мимо почты, цирюльни, аптеки,
И, обняв меня ластом за шею,
Положив голову на ворот,
Нерпа тихо дышала в ухо,
Точно больной ребенок.
Так мы с ней замечательно дружили,
Каждый день по улице гуляли.
Но прошло уже семеро суток,
А она ничего не ела.
Я бросал ей живую рыбу,
Радугой зажегшую ванну.
Рыба прыгала, играла, кувыркалась,
Но недвижно огни горели.
Тогда я понял, что нерпа
Жить у меня не будет:
Замечательные наши отношенья
На ее решимость не влияли.
И тогда я взял ее из ванны
И понес не на улицу, а к морю -
На ветру моя нерпа встрепенулась
И, как в первый раз, укусила.
Я спустил ее с берега в воду.
В глубину ушла моя подруга.
И литое серебряное тело
В полумгле блеснуло торпедой.
Я стоял над широкой бухтой
И, волнуясь, считал секунды...
Далеко, далеко на солнце
Вспыхнула. И обернулась.
И исчезла. Больше не выйдет.
Я ее никогда не увижу.
И, поправив жалкую улыбку,
Я ушел решительным шагом.
Парикмахерская. Радио. Аптека...
Все-таки она обернулась.
Может быть, увидела на мысе
Черный силуэт человека?
Я мечтаю о пламенной дружбе.
Потрясающей, точно клятва,
Чтобы сердце свое, если нужно,
Разорвать пополам! На два!
Но идея дружбы проста ведь:
Как служить такому призванью,
Если мог я ей предоставить
Взамен океана - ванну?
Уплывай же, веселая рыба,
Из моих бесприютных комнат.
Оглянулась - и на том спасибо.
Оглянулась - стало быть, помнит.
Но навек берегам не обрамить
Эту беглую смутную память:
Снова море стихию разбудит,
И она меня позабудет.
Но однажды нырнет со стаей
Под огни пароходного носа.
Обожжет ее боль золотая,
О моей теплоте взгрустнется.
Затоскует по моим песням,
Задохнется от слез щемящих -
Океан покажется тесным
И просторным эмалевый ящик.
© Илья Сельвинский, 1933
* * *
Когда море отбегает в час отлива,
Рыбы стонут, ничего не понимая...
Дыбом встанет их цветное оперенье,
И от ужаса меняется окраска;
А водою отражаемые звезды
Не удержатся на вогнутых откатах
И, ударившись о днище, почернеют.
В этот час зелено-пегого отлива
Я нашел молодую нерпу.
Попыталась уползти на ластах.
Обернулась. Лает хриповато.
Но глаза ее, по-детски золотые,
Умоляюще глядят на великана.
Я тихонечко протягиваю руку,
Не спуская гипнотического взгляда,
Нерпа стынет в неестественной позе...
Но не выдержала. Укусила.
Высосав чернеющую ранку,
Обмотав ее жгутом с узлами,
Наступил я нерпе на лапу
И по храпу ее ударил.
Заметалась в стороны зверуха,
Фыркнула, заныла, зачихала...
Больше уж она не кусалась.
Лишь глаза умоляюще глядели.
Я унес ее домой - и нерпа
Стала жить в эмалированной ванне.
Океанская волна ходила,
Огни зажигая по эмали,
А в голубизне ее горели
Два огня электрической нерпы.
По утрам, мохнатой простынкой
Обтерев серебристое тельце,
Я носил ее туда и обратно
Мимо почты, цирюльни, аптеки,
И, обняв меня ластом за шею,
Положив голову на ворот,
Нерпа тихо дышала в ухо,
Точно больной ребенок.
Так мы с ней замечательно дружили,
Каждый день по улице гуляли.
Но прошло уже семеро суток,
А она ничего не ела.
Я бросал ей живую рыбу,
Радугой зажегшую ванну.
Рыба прыгала, играла, кувыркалась,
Но недвижно огни горели.
Тогда я понял, что нерпа
Жить у меня не будет:
Замечательные наши отношенья
На ее решимость не влияли.
И тогда я взял ее из ванны
И понес не на улицу, а к морю -
На ветру моя нерпа встрепенулась
И, как в первый раз, укусила.
Я спустил ее с берега в воду.
В глубину ушла моя подруга.
И литое серебряное тело
В полумгле блеснуло торпедой.
Я стоял над широкой бухтой
И, волнуясь, считал секунды...
Далеко, далеко на солнце
Вспыхнула. И обернулась.
И исчезла. Больше не выйдет.
Я ее никогда не увижу.
И, поправив жалкую улыбку,
Я ушел решительным шагом.
Парикмахерская. Радио. Аптека...
Все-таки она обернулась.
Может быть, увидела на мысе
Черный силуэт человека?
Я мечтаю о пламенной дружбе.
Потрясающей, точно клятва,
Чтобы сердце свое, если нужно,
Разорвать пополам! На два!
Но идея дружбы проста ведь:
Как служить такому призванью,
Если мог я ей предоставить
Взамен океана - ванну?
Уплывай же, веселая рыба,
Из моих бесприютных комнат.
Оглянулась - и на том спасибо.
Оглянулась - стало быть, помнит.
Но навек берегам не обрамить
Эту беглую смутную память:
Снова море стихию разбудит,
И она меня позабудет.
Но однажды нырнет со стаей
Под огни пароходного носа.
Обожжет ее боль золотая,
О моей теплоте взгрустнется.
Затоскует по моим песням,
Задохнется от слез щемящих -
Океан покажется тесным
И просторным эмалевый ящик.
© Илья Сельвинский, 1933
Не знаю, может, уже выкладывали... Такое щемяще-знакомое:
Кот в пустом доме
Умереть — котенку было б в милость:
что еще осталось для котенка
в опустевшем доме.
Коготки точить и рвать обои.
К мебели ласкаться, — все пустое.
В доме ничего не изменилось,
но как будто стало все иное;
ничего не уносили вроде,
а просторно, словно в огороде.
В сумерках уютный свет не льется…
Спит котенок, ушко чуть дрожит:
все шаги на лестнице — чужие,
и чужие руки положили
в мисочку отваренную рыбку.
В час привычный
с радостной улыбкой
не подбросил киске
пробку с ниткой
давний друг…
играли и играли,
только друга вдруг нигде не стало…
Все шкафы исследовал котенок;
не ленясь смотрел на каждой полке;
под диван протиснулся — без толку.
Наконец на свой котячий страх
преступил запрет и стал искать
друга на столе среди бумаг.
Что осталось? — Ждать: лежать и спать.
Друг уехал.
Друг застрял в гостях.
Друг забыл скучающего киску.
Он вернется с просьбою в глазах
о прощеньи.
Без прыжков, без радости, без писка,
медленным движением хвоста
мы простим; и отвернемся к миске.
1993
Вислава Шимборска
Кот в пустом доме
Умереть — котенку было б в милость:
что еще осталось для котенка
в опустевшем доме.
Коготки точить и рвать обои.
К мебели ласкаться, — все пустое.
В доме ничего не изменилось,
но как будто стало все иное;
ничего не уносили вроде,
а просторно, словно в огороде.
В сумерках уютный свет не льется…
Спит котенок, ушко чуть дрожит:
все шаги на лестнице — чужие,
и чужие руки положили
в мисочку отваренную рыбку.
В час привычный
с радостной улыбкой
не подбросил киске
пробку с ниткой
давний друг…
играли и играли,
только друга вдруг нигде не стало…
Все шкафы исследовал котенок;
не ленясь смотрел на каждой полке;
под диван протиснулся — без толку.
Наконец на свой котячий страх
преступил запрет и стал искать
друга на столе среди бумаг.
Что осталось? — Ждать: лежать и спать.
Друг уехал.
Друг застрял в гостях.
Друг забыл скучающего киску.
Он вернется с просьбою в глазах
о прощеньи.
Без прыжков, без радости, без писка,
медленным движением хвоста
мы простим; и отвернемся к миске.
1993
Вислава Шимборска
Чарльз Дарвин
Чарльз Дарвин, известный ученый,
Однажды синичку поймал.
Ее красотой увлеченный,
Он зорко за ней наблюдал.
Он видел головку змеиную
И рыбий раздвоенный хвост,
В движениях - что-то мышиное
И в лапах - подобие звезд!
"Однако, - подумал Чарльз Дарвин, -
Однако, синичка сложна.
С ней рядом я просто бездарен.
Пичужка, а как сложена!
Зачем же меня обделила
Природа своим пирогом,
Зачем безобразные щеки всучила,
И пошлые пятки и грудь колесом?"
Тут горько заплакал старик омраченный.
Он даже стреляться хотел.
Был Дарвин великий ученый,
Но он красоты не имел.
© Н.М. Олейников, 1933
Чарльз Дарвин, известный ученый,
Однажды синичку поймал.
Ее красотой увлеченный,
Он зорко за ней наблюдал.
Он видел головку змеиную
И рыбий раздвоенный хвост,
В движениях - что-то мышиное
И в лапах - подобие звезд!
"Однако, - подумал Чарльз Дарвин, -
Однако, синичка сложна.
С ней рядом я просто бездарен.
Пичужка, а как сложена!
Зачем же меня обделила
Природа своим пирогом,
Зачем безобразные щеки всучила,
И пошлые пятки и грудь колесом?"
Тут горько заплакал старик омраченный.
Он даже стреляться хотел.
Был Дарвин великий ученый,
Но он красоты не имел.
© Н.М. Олейников, 1933
И ещё его же:
* * *
Надоело мне в цифрах копаться,
Заболела от них голова.
Я хотел бы забыть, что такое 17,
Что такое 4 и 2.
Я завидую зрению кошек:
Если кошка посмотрит на дом,
То она не считает окошек
И количество блох не скрепляет числом.
Так и я бы хотел, не считая,
Обозначить числом воробьиную стаю,
Чтобы бился и прыгал в тетрадке моей
Настоящий живой воробей.
© Николай Олейников
* * *
Надоело мне в цифрах копаться,
Заболела от них голова.
Я хотел бы забыть, что такое 17,
Что такое 4 и 2.
Я завидую зрению кошек:
Если кошка посмотрит на дом,
То она не считает окошек
И количество блох не скрепляет числом.
Так и я бы хотел, не считая,
Обозначить числом воробьиную стаю,
Чтобы бился и прыгал в тетрадке моей
Настоящий живой воробей.
© Николай Олейников
Скaчeт сeвеpный oлeнь,
Зaпpяжeнный в сaни.
Бyбeнцы на нeм - тpeнь-бpeнь,
Oн кpаcивый caмый.
Mчится сeвеpный мeдвeдь
Зa oлeнeм слeдом,
Он пытается yспеть
За cвoим oбeдoм.
Заметаeт их cлeды
Cевеpнaя вьюгa.
Boт тaкая в тyндpe жизнь:
Bce eдят дpyг-дpyгa.
© Tикки Шeльeн, Cтаc Вaлишин
Зaпpяжeнный в сaни.
Бyбeнцы на нeм - тpeнь-бpeнь,
Oн кpаcивый caмый.
Mчится сeвеpный мeдвeдь
Зa oлeнeм слeдом,
Он пытается yспеть
За cвoим oбeдoм.
Заметаeт их cлeды
Cевеpнaя вьюгa.
Boт тaкая в тyндpe жизнь:
Bce eдят дpyг-дpyгa.
© Tикки Шeльeн, Cтаc Вaлишин
ЯШКА
Учебно-егерский пункт в Мытищах,
В еловой роще, не виден глазу.
И все же долго его не ищут.
Едва лишь спросишь - покажут сразу.
Еще бы! Ведь там не тихие пташки,
Тут место веселое, даже слишком.
Здесь травят собак на косматого мишку
И на лису - глазастого Яшку.
Их кормят и держат отнюдь не зря,
На них тренируют охотничьих псов,
Они, как здесь острят егеря,
"Учебные шкуры" для их зубов!
Ночь для Яшки всего дороже:
В сарае тихо, покой и жизнь...
Он может вздремнуть, подкрепиться может,
Он знает, что ночью не потревожат,
А солнце встанет - тогда держись!
Егерь лапищей Яшку сгребет
И вынесет на заре из сарая,
Туда, где толпа возбужденно ждет
И рвутся собаки, визжа и лая.
Брошенный в нору, Яшка сжимается.
Слыша, как рядом, у двух ракит,
Лайки, рыча, на медведя кидаются,
А он, сопя, от них отбивается
И только цепью своей гремит.
И все же, все же ему, косолапому,
Полегче. Ведь - силища... Отмахнется...
Яшка в глину уперся лапами
И весь подобрался: сейчас начнется.
И впрямь: уж галдят, окружая нору,
Мужчины и дамы в плащах и шляпах,
Дети при мамах, дети при папах,
А с ними, лисий учуя запах,
Фоксы и таксы - рычащей сворой.
Лихие "охотники" и "охотницы",
Ружья-то в руках не державшие даже,
О песьем дипломе сейчас заботятся,
Орут и азартно зонтами машут.
Интеллигентные вроде люди!
Ну где же облик ваш человечий?
- Поставят "четверку", - слышатся речи, -
Если пес лису покалечит.
- А если задушит, "пятерка" будет!
Двадцать собак и хозяев двадцать
Рвутся в азарте и дышат тяжко.
И все они, все они - двадцать и двадцать
На одного небольшого Яшку!
Собаки? Собаки не виноваты!
Здесь люди... А впрочем, какие люди?!
И Яшка стоит, как стоят солдаты,
Он знает, пощады не жди. Не будет!
Одна за другой вползают собаки,
Одна за другой, одна за другой...
И Яшка катается с ними в драке,
Израненный, вновь встречает атаки
И бьется отчаянно, как герой!
А сверху, через стеклянную крышу, -
Десятки пылающих лиц и глаз,
Как в Древнем Риме, страстями дышат:
- Грызи, Меркурий! Смелее! Фас!
Ну, кажется, все... Доконали вроде!..
И тут звенящий мальчиший крик:
- Не смейте! Хватит! Назад, уроды! -
И хохот: - Видать, сробел ученик!
Егерь Яшкину шею потрогал,
Смыл кровь... - Вроде дышит еще - молодец!
Предшественник твой протянул немного.
Ты дольше послужишь. Живуч, стервец!
День помутневший в овраг сползает,
Небо зажглось светляками ночными,
Они надо всеми равно сияют,
Над добрыми душами и над злыми...
Лишь, может, чуть ласковей смотрят туда,
Где в старом сарае, при егерском доме,
Маленький Яшка спит на соломе,
Весь в шрамах от носа и до хвоста.
Ночь для Яшки всего дороже:
Он может двигаться, есть, дремать,
Он знает, что ночью не потревожат,
А утро придет, не прийти не может,
Но лучше про утро не вспоминать!
Все будет снова - и лай и топот,
И деться некуда - стой! Дерись!
Пока однажды под свист и гогот
Не оборвется Яшкина жизнь.
Сейчас он дремлет, глуша тоску...
Он - зверь. А звери не просят пощады...
Я знаю: браниться нельзя, не надо,
Но тут, хоть режьте меня, не могу!
И тем, кто забыл гуманность людей,
Кричу я, исполненный острой горечи:
- Довольно калечить души детей!
Не смейте мучить животных, сволочи!
© Э. Асадов
Только про животных у него и получалось писать.
Учебно-егерский пункт в Мытищах,
В еловой роще, не виден глазу.
И все же долго его не ищут.
Едва лишь спросишь - покажут сразу.
Еще бы! Ведь там не тихие пташки,
Тут место веселое, даже слишком.
Здесь травят собак на косматого мишку
И на лису - глазастого Яшку.
Их кормят и держат отнюдь не зря,
На них тренируют охотничьих псов,
Они, как здесь острят егеря,
"Учебные шкуры" для их зубов!
Ночь для Яшки всего дороже:
В сарае тихо, покой и жизнь...
Он может вздремнуть, подкрепиться может,
Он знает, что ночью не потревожат,
А солнце встанет - тогда держись!
Егерь лапищей Яшку сгребет
И вынесет на заре из сарая,
Туда, где толпа возбужденно ждет
И рвутся собаки, визжа и лая.
Брошенный в нору, Яшка сжимается.
Слыша, как рядом, у двух ракит,
Лайки, рыча, на медведя кидаются,
А он, сопя, от них отбивается
И только цепью своей гремит.
И все же, все же ему, косолапому,
Полегче. Ведь - силища... Отмахнется...
Яшка в глину уперся лапами
И весь подобрался: сейчас начнется.
И впрямь: уж галдят, окружая нору,
Мужчины и дамы в плащах и шляпах,
Дети при мамах, дети при папах,
А с ними, лисий учуя запах,
Фоксы и таксы - рычащей сворой.
Лихие "охотники" и "охотницы",
Ружья-то в руках не державшие даже,
О песьем дипломе сейчас заботятся,
Орут и азартно зонтами машут.
Интеллигентные вроде люди!
Ну где же облик ваш человечий?
- Поставят "четверку", - слышатся речи, -
Если пес лису покалечит.
- А если задушит, "пятерка" будет!
Двадцать собак и хозяев двадцать
Рвутся в азарте и дышат тяжко.
И все они, все они - двадцать и двадцать
На одного небольшого Яшку!
Собаки? Собаки не виноваты!
Здесь люди... А впрочем, какие люди?!
И Яшка стоит, как стоят солдаты,
Он знает, пощады не жди. Не будет!
Одна за другой вползают собаки,
Одна за другой, одна за другой...
И Яшка катается с ними в драке,
Израненный, вновь встречает атаки
И бьется отчаянно, как герой!
А сверху, через стеклянную крышу, -
Десятки пылающих лиц и глаз,
Как в Древнем Риме, страстями дышат:
- Грызи, Меркурий! Смелее! Фас!
Ну, кажется, все... Доконали вроде!..
И тут звенящий мальчиший крик:
- Не смейте! Хватит! Назад, уроды! -
И хохот: - Видать, сробел ученик!
Егерь Яшкину шею потрогал,
Смыл кровь... - Вроде дышит еще - молодец!
Предшественник твой протянул немного.
Ты дольше послужишь. Живуч, стервец!
День помутневший в овраг сползает,
Небо зажглось светляками ночными,
Они надо всеми равно сияют,
Над добрыми душами и над злыми...
Лишь, может, чуть ласковей смотрят туда,
Где в старом сарае, при егерском доме,
Маленький Яшка спит на соломе,
Весь в шрамах от носа и до хвоста.
Ночь для Яшки всего дороже:
Он может двигаться, есть, дремать,
Он знает, что ночью не потревожат,
А утро придет, не прийти не может,
Но лучше про утро не вспоминать!
Все будет снова - и лай и топот,
И деться некуда - стой! Дерись!
Пока однажды под свист и гогот
Не оборвется Яшкина жизнь.
Сейчас он дремлет, глуша тоску...
Он - зверь. А звери не просят пощады...
Я знаю: браниться нельзя, не надо,
Но тут, хоть режьте меня, не могу!
И тем, кто забыл гуманность людей,
Кричу я, исполненный острой горечи:
- Довольно калечить души детей!
Не смейте мучить животных, сволочи!
© Э. Асадов
Только про животных у него и получалось писать.
* * *
Один мой друг подбирает бездомных кошек,
Несёт их домой, отмывает, ласкает, кормит.
Они у него в квартире пускают корни:
Любой подходящий ящичек, коврик, ковшик,
Конечно, уже оккупирован, не осталось
Такого угла, где не жили бы эти черти.
Мой друг говорит, они спасают от смерти.
Я молча включаю скепсис, киваю, скалюсь.
Он тратит все деньги на корм и лекарства кошкам,
И я удивляюсь, как он ещё сам не съеден.
Он дарит котят прохожим, друзьям, соседям.
Мне тоже всучил какого-то хромоножку
С ободранным ухом и золотыми глазами,
Тогда ещё умещавшегося на ладони...
Я, кстати, заботливый сын и почетный донор,
Я честно тружусь, не пью, возвращаю займы.
Но все эти ценные качества бесполезны,
Они не идут в зачет, ничего не стоят,
Когда по ночам за окнами кто-то стонет,
И в пении проводов слышен посвист лезвий,
Когда потолок опускается, тьмы бездонней,
И смерть затекает в стоки, сочится в щели,
Когда она садится на край постели
И гладит меня по щеке ледяной ладонью,
Всё тело сводит, к нёбу язык припаян,
Смотрю ей в глаза, не могу отвести взгляда.
Мой кот Хромоножка подходит, ложится рядом.
Она отступает.
© Данута Сидерос
Один мой друг подбирает бездомных кошек,
Несёт их домой, отмывает, ласкает, кормит.
Они у него в квартире пускают корни:
Любой подходящий ящичек, коврик, ковшик,
Конечно, уже оккупирован, не осталось
Такого угла, где не жили бы эти черти.
Мой друг говорит, они спасают от смерти.
Я молча включаю скепсис, киваю, скалюсь.
Он тратит все деньги на корм и лекарства кошкам,
И я удивляюсь, как он ещё сам не съеден.
Он дарит котят прохожим, друзьям, соседям.
Мне тоже всучил какого-то хромоножку
С ободранным ухом и золотыми глазами,
Тогда ещё умещавшегося на ладони...
Я, кстати, заботливый сын и почетный донор,
Я честно тружусь, не пью, возвращаю займы.
Но все эти ценные качества бесполезны,
Они не идут в зачет, ничего не стоят,
Когда по ночам за окнами кто-то стонет,
И в пении проводов слышен посвист лезвий,
Когда потолок опускается, тьмы бездонней,
И смерть затекает в стоки, сочится в щели,
Когда она садится на край постели
И гладит меня по щеке ледяной ладонью,
Всё тело сводит, к нёбу язык припаян,
Смотрю ей в глаза, не могу отвести взгляда.
Мой кот Хромоножка подходит, ложится рядом.
Она отступает.
© Данута Сидерос
Ко дню смеха, пожалуй 
***
Животные не смеются.
Никогда не хохочут.
Даже не улыбаются.
Ни приветливо.
Ни снисходительно.
Ни иронически.
Вероятно, они знают
Что-то такое,
Чего не знает человек.
И им не до смеха.
© М. Крепс
***
Животные не смеются.
Никогда не хохочут.
Даже не улыбаются.
Ни приветливо.
Ни снисходительно.
Ни иронически.
Вероятно, они знают
Что-то такое,
Чего не знает человек.
И им не до смеха.
© М. Крепс
А про крысеров все забыли 
А.А.Немировский
Подражание Олейникову
Хочу я быть бурундуком, ежом, сурком и хомяком;
в конечном счете пасюком, обычным серым крысюком
я быть хочу.
Он развивается как вид, он социальный индивид,
и сколько бедствий и обид ему ветслужба не сулит,
он все живой.
А я почти что неживой, хотя довольно деловой;
без злобы путь свершаю свой, и лишь наедине с Москвой
душою бодр.
Когда бы в подполе я жил, то я б об этом не тужил,
а стае истинной служил и честно голову сложил
в шальном бою.
А.А.Немировский
Подражание Олейникову
Хочу я быть бурундуком, ежом, сурком и хомяком;
в конечном счете пасюком, обычным серым крысюком
я быть хочу.
Он развивается как вид, он социальный индивид,
и сколько бедствий и обид ему ветслужба не сулит,
он все живой.
А я почти что неживой, хотя довольно деловой;
без злобы путь свершаю свой, и лишь наедине с Москвой
душою бодр.
Когда бы в подполе я жил, то я б об этом не тужил,
а стае истинной служил и честно голову сложил
в шальном бою.
КИНОЛОГАМ
Век космонавтики и нанотехнологий
Уже пустил песочные часы,
И, говорят, «друзей четвероногих»
Заменят электронные носы.
А до тех пор, совсем не за копейки,
А ради ежедневного пайка
Работают в милиции ищейки,
И нам без них не обойтись пока.
Ну, разве сможет кукла с проводами
Бежать, играючи, за пестрым мотыльком,
Встречать хозяина влюбленными глазами,
Лизнув лицо шершавым языком?!
Век космонавтики и нанотехнологий
Уже пустил песочные часы,
И, говорят, «друзей четвероногих»
Заменят электронные носы.
А до тех пор, совсем не за копейки,
А ради ежедневного пайка
Работают в милиции ищейки,
И нам без них не обойтись пока.
Ну, разве сможет кукла с проводами
Бежать, играючи, за пестрым мотыльком,
Встречать хозяина влюбленными глазами,
Лизнув лицо шершавым языком?!
***
Однажды, теплым весенним утром, Господь проснулся излишне рано.
Он встал, встряхнулся, повел боками, нектара выпил Он из-под крана,
Потом умылся (да-да, нектаром) и в форточку посмотрел немножко.
Затем вздохнул и пошел работать: сегодня нужно придумать кошку.
Вчера был заяц. Отличный заяц! Вот этим зайцем Он был доволен:
Такие уши, такая попа, и нос - улыбчивый поневоле.
А в прошлый раз был, конечно, ежик. Куда ж без ежиков в мире этом.
Но кошка - это в разы сложнее. Не просто зверь, а мечта поэта.
Она должна быть пушистой, мягкой, с когтями - когти ей пригодятся,
Она должна работать урчалкой и на полу вверх собой валяться.
Куда там свиньям и дикобразам, куда лисицам и капибарам!
У кошки должен быть дух победы и девять жизней - почти задаром.
Бог долго клеил хвосты и лапы, ругался, дергал, свистел и правил,
Приклеил гребень, потом отклеил, приклеил уши и так оставил,
Усы повтыкивал, селезенку, ну там сердечко, конечно, печень,
Полоску в шкурку, потом урчальник - чтоб кот хозяина обеспечил
Отличным муром. Потом глазищи, язык шершавый, и нос получше,
И уж последней, безумно нежно и аккуратно он вклеил душу.
Она была бесконечной. Да ведь все души, в общем-то, бесконечны.
Местами - твердой, местами - мягкой, и самую чуточку - человечной,
Чтоб у человека, когда он смотрит в глаза кошачьи - паденье, тайна! -
Осталось чувство: он с кошкой вместе, и вместе, в общем-то, неслучайно.
Спустился вечер. Луна смотрела в окно тигриным искристым взглядом.
В зеленой чашке чаинки спали, остывший чайник приткнулся рядом.
Бог спал, укрывшись цветастым пледом. В окне дрых аист, под стулом - заяц.
Под боком Бога лежала кошка и мир мурлыкала, не моргая.
© Наталия Полянская
Однажды, теплым весенним утром, Господь проснулся излишне рано.
Он встал, встряхнулся, повел боками, нектара выпил Он из-под крана,
Потом умылся (да-да, нектаром) и в форточку посмотрел немножко.
Затем вздохнул и пошел работать: сегодня нужно придумать кошку.
Вчера был заяц. Отличный заяц! Вот этим зайцем Он был доволен:
Такие уши, такая попа, и нос - улыбчивый поневоле.
А в прошлый раз был, конечно, ежик. Куда ж без ежиков в мире этом.
Но кошка - это в разы сложнее. Не просто зверь, а мечта поэта.
Она должна быть пушистой, мягкой, с когтями - когти ей пригодятся,
Она должна работать урчалкой и на полу вверх собой валяться.
Куда там свиньям и дикобразам, куда лисицам и капибарам!
У кошки должен быть дух победы и девять жизней - почти задаром.
Бог долго клеил хвосты и лапы, ругался, дергал, свистел и правил,
Приклеил гребень, потом отклеил, приклеил уши и так оставил,
Усы повтыкивал, селезенку, ну там сердечко, конечно, печень,
Полоску в шкурку, потом урчальник - чтоб кот хозяина обеспечил
Отличным муром. Потом глазищи, язык шершавый, и нос получше,
И уж последней, безумно нежно и аккуратно он вклеил душу.
Она была бесконечной. Да ведь все души, в общем-то, бесконечны.
Местами - твердой, местами - мягкой, и самую чуточку - человечной,
Чтоб у человека, когда он смотрит в глаза кошачьи - паденье, тайна! -
Осталось чувство: он с кошкой вместе, и вместе, в общем-то, неслучайно.
Спустился вечер. Луна смотрела в окно тигриным искристым взглядом.
В зеленой чашке чаинки спали, остывший чайник приткнулся рядом.
Бог спал, укрывшись цветастым пледом. В окне дрых аист, под стулом - заяц.
Под боком Бога лежала кошка и мир мурлыкала, не моргая.
© Наталия Полянская
Во, супер
Кошка
В погребе мышь развелась – наказанье одно и убыток!
Утрешник к полдням взяла Домна; лишь в избу внесла
Обе махотки на пальцах, по горлу распяленных ловко,
Думала, сливки она снимет как раз с молока.
Ложку взяла деревянную с черным узором по краске,
Мух отмахнула: «Кыш, кыш, сгинь, непутевый содом!»
Чуть зачерпнула, чернеется хвостик утопнувшей мыши,
Баба взглянула – в другой кринке такой же гостек!
«Чтоб вам подохнуть, поганым!» - обиделась баба тут крепко.
«Надо святою водой, видно, махотки кропить.
Пусть пропадет добро!» - и в свинячье корыто плеснула,
Кликнула двух поросят, те показали всю прыть.
Свиньи спасибо не скажут и пьют для здоровья для туши;
Бабе ж забота теперь: в погребе зверя известь.
«Кошку возьму полосатую с черной шерстинкой по спинке.
С нею хозяйство на лад вот как по маслу пойдет!»
Верно: как сгинули мыши, а кошка, что день, то добрела,
С брюхом ходила потом и окотила котят.
Ну загляденье, когда подросли чертенята, поболе!
Играм конца нет: с хвостом возится этот, другой
Третьему ухо кусает, а самый пушистый и белый
В кринку пустую залез, высунул морду в усах.
Вдруг встрепенулись – мяукнула кошка, с порога спустилась,
Свежую мышь на зубах в пищу дитятам несет.
«Умница, шельма! Поешь за труды молочка в черепушке!»
Домна к ней речи ведет, с кошкою баба в ладу.
© Павел Радимов, 1920.
Кошка
В погребе мышь развелась – наказанье одно и убыток!
Утрешник к полдням взяла Домна; лишь в избу внесла
Обе махотки на пальцах, по горлу распяленных ловко,
Думала, сливки она снимет как раз с молока.
Ложку взяла деревянную с черным узором по краске,
Мух отмахнула: «Кыш, кыш, сгинь, непутевый содом!»
Чуть зачерпнула, чернеется хвостик утопнувшей мыши,
Баба взглянула – в другой кринке такой же гостек!
«Чтоб вам подохнуть, поганым!» - обиделась баба тут крепко.
«Надо святою водой, видно, махотки кропить.
Пусть пропадет добро!» - и в свинячье корыто плеснула,
Кликнула двух поросят, те показали всю прыть.
Свиньи спасибо не скажут и пьют для здоровья для туши;
Бабе ж забота теперь: в погребе зверя известь.
«Кошку возьму полосатую с черной шерстинкой по спинке.
С нею хозяйство на лад вот как по маслу пойдет!»
Верно: как сгинули мыши, а кошка, что день, то добрела,
С брюхом ходила потом и окотила котят.
Ну загляденье, когда подросли чертенята, поболе!
Играм конца нет: с хвостом возится этот, другой
Третьему ухо кусает, а самый пушистый и белый
В кринку пустую залез, высунул морду в усах.
Вдруг встрепенулись – мяукнула кошка, с порога спустилась,
Свежую мышь на зубах в пищу дитятам несет.
«Умница, шельма! Поешь за труды молочка в черепушке!»
Домна к ней речи ведет, с кошкою баба в ладу.
© Павел Радимов, 1920.
Такой вот блюз.
Пес
Мой сосед - не фраер, имеет Лексус
и пьет Шабли,
У него в квартире на стенке подлинник
Пикассо.
Но вчера, сучок, своего же пса
кипятком облил,
Потому что тот помочиться вздумал
на колесо.
Я отбил беднягу, сменил ошейник и
верь - не верь,
Пес лежит теперь на моей постели
и лижет бок,
На меня рычит и тоскливым глазом
глядит на дверь,
Потому что я для него никто,
а хозяин - Бог.
Ты прости нас, Господи, мы не ведаем,
что творим.
На душе ненастно, как после собственных
похорон.
Полыхает дымным рекламным заревом
Третий Рим,
И соседа выжигу, как нарочно,
зовут Нерон.
А ведь был Мироном, но имя в паспорте
подскоблил,
И летает в Ниццу, как VIP-персона,
и в Хургаду.
У него есть банк, где старушки держат
свои рубли -
В самый раз мотаться по заграницам
сто раз в году.
Пес уснул, устав дожидаться «бога»,
но мне не рад.
Подлечу страдальца и на охоту
возьму в тайгу.
Мы еще подружимся, мы похожи,
мой бедный брат,
У меня ведь тоже свой Бог, и тоже
саднит в боку.
© Игорь Царев
Пес
Мой сосед - не фраер, имеет Лексус
и пьет Шабли,
У него в квартире на стенке подлинник
Пикассо.
Но вчера, сучок, своего же пса
кипятком облил,
Потому что тот помочиться вздумал
на колесо.
Я отбил беднягу, сменил ошейник и
верь - не верь,
Пес лежит теперь на моей постели
и лижет бок,
На меня рычит и тоскливым глазом
глядит на дверь,
Потому что я для него никто,
а хозяин - Бог.
Ты прости нас, Господи, мы не ведаем,
что творим.
На душе ненастно, как после собственных
похорон.
Полыхает дымным рекламным заревом
Третий Рим,
И соседа выжигу, как нарочно,
зовут Нерон.
А ведь был Мироном, но имя в паспорте
подскоблил,
И летает в Ниццу, как VIP-персона,
и в Хургаду.
У него есть банк, где старушки держат
свои рубли -
В самый раз мотаться по заграницам
сто раз в году.
Пес уснул, устав дожидаться «бога»,
но мне не рад.
Подлечу страдальца и на охоту
возьму в тайгу.
Мы еще подружимся, мы похожи,
мой бедный брат,
У меня ведь тоже свой Бог, и тоже
саднит в боку.
© Игорь Царев
Извращенец ваш Радимов! 
А про индустриализацию он гекзаметром часом не писал? 
А Царева обожаю
спасибо!
А про индустриализацию он гекзаметром часом не писал? А Царева обожаю
спасибо!
Радимов про всё писал гекзаметром Ну или, в крайнем случае, элегическим дистихом
Ну или, в крайнем случае, элегическим дистихом
Мирное житье
Софья Иванна и Марья Семенна,
Две старые девы, жили бонтонно.
Папаша одной был статский советник,
Папаша другой был банкрот-каретник.
Умерли оба, оставивши в год
Каждой рублей по пятьсот, по шестьсот.
В мебелирашке под вывеской «Рим»
Случай довел познакомиться им.
Они познакомились, потом подружились
И рядышком в двух номерках поселились.
Марья Семенна кофий варила,
А Софья Иванна к обедне ходила.
У каждой предметом любви и забот
Был собственный, холеный, ласковый кот.
Кот Васька был черен, хотя белоус,
Кот Мурка общипан, блудлив и кургуз.
Жили все четверо, хоть часом недужно,
Три четверти года и тихо и дружно.
Ссорились только весной неуклонно
Софья Иванна и Марья Семенна.
Причиной их ссор, суеты, хрипоты
Были, конечно, любимцы коты.
И Мурка и Васька, учуявши март,
Тотчас впадали в драчливый азарт.
С мордой в крови, но свирепый, что турка,
К Марье Семенне являлся кот Мурка.
К Софье Иванне, мяукая глухо,
Являлся кот Васька без левого уха.
Боже мой, сколько ругательных слов
Кричалось по адресу рваных котов!
Каждая, зла на чужого кота,
Злостью и желчью была налита.
К вечеру, вдрызг разругавшись, подруги
Кошек лечили, ворча на досуге.
И восемь недель при встречах сурово
Не говорили друг с другом ни слова.
Но... приближался Троицын день,
Всюду в садах расцветала сирень,
И, покупая березки, опять
Они начинали друг с другом болтать.
Снова, забыв о разлучниках мартах,
Вместе гадали подруги на картах.
Секретно мечтали о сладостном браке, —
А кошки готовились к будущей драке.
© Петр Потемкин, 1911 г.
Софья Иванна и Марья Семенна,
Две старые девы, жили бонтонно.
Папаша одной был статский советник,
Папаша другой был банкрот-каретник.
Умерли оба, оставивши в год
Каждой рублей по пятьсот, по шестьсот.
В мебелирашке под вывеской «Рим»
Случай довел познакомиться им.
Они познакомились, потом подружились
И рядышком в двух номерках поселились.
Марья Семенна кофий варила,
А Софья Иванна к обедне ходила.
У каждой предметом любви и забот
Был собственный, холеный, ласковый кот.
Кот Васька был черен, хотя белоус,
Кот Мурка общипан, блудлив и кургуз.
Жили все четверо, хоть часом недужно,
Три четверти года и тихо и дружно.
Ссорились только весной неуклонно
Софья Иванна и Марья Семенна.
Причиной их ссор, суеты, хрипоты
Были, конечно, любимцы коты.
И Мурка и Васька, учуявши март,
Тотчас впадали в драчливый азарт.
С мордой в крови, но свирепый, что турка,
К Марье Семенне являлся кот Мурка.
К Софье Иванне, мяукая глухо,
Являлся кот Васька без левого уха.
Боже мой, сколько ругательных слов
Кричалось по адресу рваных котов!
Каждая, зла на чужого кота,
Злостью и желчью была налита.
К вечеру, вдрызг разругавшись, подруги
Кошек лечили, ворча на досуге.
И восемь недель при встречах сурово
Не говорили друг с другом ни слова.
Но... приближался Троицын день,
Всюду в садах расцветала сирень,
И, покупая березки, опять
Они начинали друг с другом болтать.
Снова, забыв о разлучниках мартах,
Вместе гадали подруги на картах.
Секретно мечтали о сладостном браке, —
А кошки готовились к будущей драке.
© Петр Потемкин, 1911 г.
Слизeнь пo зиме к oкну пpимёрз.
Дeвoчка замeтилa бедняжкy,
И из дoма, хоть и был морoз,
Выбeжaлa в юбке наpaспaшку.
Cоcкребла любовно сo стeкла
Слизня замoрожeнноe тeлo
И к губам в лaдошках пoднеcла,
И cвоим дыхaньем отoгpелa.
И кoрмила cлизня дo весны
Лепeсткaми pоз и свежим мяcом,
Завернув в гopячие блины,
Пaxнущие cпeлым анaнасoм.
A кoгда дoхнyл дoждём aпpель,
Знамeнуя пpобyжденье жизни,
Девочка oткрыла наcтeжь двepь
И нa волю выпустилa слизня.
Taк живи и в пpозе и в стиxax,
Bызывая yмиления и вздoxи,
Дeвoчка co cлизнeм на pукaх —
Симвoл нашeй непростой эпoхи!
© Сергeй Mилютин
Дeвoчка замeтилa бедняжкy,
И из дoма, хоть и был морoз,
Выбeжaлa в юбке наpaспaшку.
Cоcкребла любовно сo стeкла
Слизня замoрожeнноe тeлo
И к губам в лaдошках пoднеcла,
И cвоим дыхaньем отoгpелa.
И кoрмила cлизня дo весны
Лепeсткaми pоз и свежим мяcом,
Завернув в гopячие блины,
Пaxнущие cпeлым анaнасoм.
A кoгда дoхнyл дoждём aпpель,
Знамeнуя пpобyжденье жизни,
Девочка oткрыла наcтeжь двepь
И нa волю выпустилa слизня.
Taк живи и в пpозе и в стиxax,
Bызывая yмиления и вздoxи,
Дeвoчка co cлизнeм на pукaх —
Симвoл нашeй непростой эпoхи!
© Сергeй Mилютин
Дух мнимой ласковости теплится подспудом
Его хрустальных глаз, горящих изумрудом.
Лежит и, кажется, забыл про все вокруг,
Мурлыкает во сне, и этот тихий звук
Все больше выдает невнятную тревогу.
И вот потягивается и понемногу
Примеривается, как поиграть с лучом.
Потом встает, спина дугой, усы торчком,
И вдруг, усевшись, умывается, проворный,
И розовый язык скользит по шерстке черной.
Жан Кокто
и еще:
Кота французы любят. Верлен был сам котом.
Как дивно он мурлыкал капризнице-луне,
терпел от насекомых, топил себя в вине,
угрюмый кот бездомный, задира и притвора,
среди котов церковных как белая ворона...
Кота французы любят, как мы — тореадора,
как любит ночь Россия или Китай — дракона.
Коты потусторонни. Былые божества,
они не растеряли секреты волшебства.
Федерико Гарсиа Лорка
Его хрустальных глаз, горящих изумрудом.
Лежит и, кажется, забыл про все вокруг,
Мурлыкает во сне, и этот тихий звук
Все больше выдает невнятную тревогу.
И вот потягивается и понемногу
Примеривается, как поиграть с лучом.
Потом встает, спина дугой, усы торчком,
И вдруг, усевшись, умывается, проворный,
И розовый язык скользит по шерстке черной.
Жан Кокто
и еще:
Кота французы любят. Верлен был сам котом.
Как дивно он мурлыкал капризнице-луне,
терпел от насекомых, топил себя в вине,
угрюмый кот бездомный, задира и притвора,
среди котов церковных как белая ворона...
Кота французы любят, как мы — тореадора,
как любит ночь Россия или Китай — дракона.
Коты потусторонни. Былые божества,
они не растеряли секреты волшебства.
Федерико Гарсиа Лорка
Пропала собака.
Пишите: пропала.
Любима. Носата.
Носила. Кусала.
С полвзгляда ловила
Над планкой взмывала
Бесилась и выла (бывало, бывало)
Пропала собака. Где трассы. Где скорый
свою скороту коротает
где реки
где авиапассы
где скорости звуков
пропала, где звёзды
растили б не в борзых
была б фокстерьером
в любую бы нору
в любую бы веру поганого мира
у нас же всё просто: все мальчики гвозди, все девочки розы
кончается воздух и маятник месит
объявы висят на столбах, да не весят
растили, да поздно
пропала собака
© Ксения Букша
Пишите: пропала.
Любима. Носата.
Носила. Кусала.
С полвзгляда ловила
Над планкой взмывала
Бесилась и выла (бывало, бывало)
Пропала собака. Где трассы. Где скорый
свою скороту коротает
где реки
где авиапассы
где скорости звуков
пропала, где звёзды
растили б не в борзых
была б фокстерьером
в любую бы нору
в любую бы веру поганого мира
у нас же всё просто: все мальчики гвозди, все девочки розы
кончается воздух и маятник месит
объявы висят на столбах, да не весят
растили, да поздно
пропала собака
© Ксения Букша
Для просмотра полной версии этой страницы, пожалуйста, пройдите по ссылке.